Лекции
Кино
BBC
Сергей Пархоменко: «Стать президентом — это 40% успеха, а 60% — это перестать им быть»
Журналист о вражде Ельцина и Горбачева, последних выборах президента и конце демократии в России
Читать
44:05
0 18160

Сергей Пархоменко: «Стать президентом — это 40% успеха, а 60% — это перестать им быть»

— Как всё начиналось
Журналист о вражде Ельцина и Горбачева, последних выборах президента и конце демократии в России

В гостях у Михаила Козырева — российский журналист Сергей Пархоменко. Он рассказал, как пробежал 12 километров, чтобы приехать в Москву после того, как узнал об Августовском путче, в чем главные достоинства и недостатки Бориса Ельцина и Михаила Горбачева, почему их вражда положительно сказалась на истории, а также когда началась и закончилась российская демократия. 

Мое почтение, драгоценные зрители телеканала Дождь. В эфире очередной выпуск моего цикла «Как все начиналось». Меня зовут Михаил Козырев по-прежнему. Мы пытаемся в этих передачах проанализировать наше недавнее прошлое. Я стараюсь сделать так, чтобы не единственный ярлык, который закрепился за девяностыми, присутствовал у нас в публичном пространстве. Они были не только «лихими», они были разными, увлекательными, парадоксальными, в общем, это было такое время, о котором не грех вспоминать каждую неделю, что я и делаю. Сегодня у меня не только свидетель этих событий, но еще и участник, это журналист Сергей Пархоменко. Здравствуйте, Сергей.

Здравствуйте.

Спасибо вам, что выкроили, у вас между одним эфиром и другим.

Спасибо вам, очень рад.

Давайте прямо начнем сходу. Где вас застал путч 1991 года, вспомните.

Это очень яркое воспоминание, я много раз его пересказывал. Застал он меня в традиционном тогда для меня месте отдыха, мы ездили тогда, много лет после этого и много лет до этого, ездили в такое удивительное место под названием Щелыково. Это Костромская область, усадьба Александра Николаевича Островского, того Островского, который драматург, который Малый театр.

«Гроза», ясно.


Который «Гроза», совершенно верно. Там замечательные такие русские места, леса, реки и всякое прочее. В тот день, когда все это произошло, я обнаружил себя один-одинешенек с сыном Петей, которому тогда было довольно немного лет, потому что моя жена тогдашняя вместе с большой компанией наших друзей ушла ловить рыбу. А меня, значит, оставили сторожить этого Петю нашего.

Вы не рыбак?
Ну вот я не очень рыбак.

Жена была большим рыбаком, чем вы.

Да, она больше рыбак, чем я. И я побежал, потому что я понял, что мне нужно в Москву срочно, когда я услышал…

Вы увидели это на экране телевизора?

Я услышал. Там не было никакого телевизора, там было радио, и то слушал его не я, а его послушала одна наша подружка, которая с утра начала долбить мне в дверь с криками: «Вставай-вставай! Езжай-езжай, в Москву-в Москву, там такое происходит, такое происходит!» Я понял, что мне нужно немедленно ехать в Москву. Это довольно далеко, это километров семьсот от Москвы. Ну я же не могу бросить Петю. И я побежал, и в первый и последний раз своей жизни пробежал 12 километров. Я это хорошо знаю, потому что дистанция до того места, где они ловили рыбу, это традиционное такое место, она известна. Я пробежал эти 12 километров, прибежал на это место, а они стоят на другой стороне реки. Река не очень широкая, но все-таки река. И я, значит, с того берега им ору: «Эй!». Они вылезают из палаток, «Что случилось? Что?» «Переворот!». «Какой переворот?». «Военный!». В общем, мы так орали через реку минут пятнадцать, пока наконец, кому-то не пришло в голову, на нервной почве это произошло не сразу, что вообще хорошо бы меня перевезти на ту сторону, чтобы я так не орал, а чтобы я как-то мог рассказать нормально. Послали за мной лодку, перевезли на ту сторону, я рассказал, что произошло. Сняли лагерь, собрались, бежали 12 километров обратно, итого 24 километра за день, фактически, больше половины марафонской дистанции, никогда больше таких подвигов я себе не позволял. И я в тот же день сел в поезд и поехал в Москву. Не заходя домой, прямо с вокзала, даже во мне проснулись какие-то странные конспирологические навыки, никогда раньше не существовавшие, я сошел с поезда в Александрове, думая, что может быть, я приеду в Москву, а там на перроне какая-нибудь облава или что-нибудь вроде этого. Я сошел с поезда на последней станции перед Москвой, останавливался в городе Александрове, доехал на попутках до Москвы, сразу пришел в Белый дом. У меня не было с собой никаких документов, и у меня не было с собой редакционного удостоверения, но поразительным образом охранник, который стоял в дверях в Белом доме, меня узнал, поскольку я был корреспондентом «Независимой газеты», и довольно часто там бывал. И я пришел в довольно затрапезном виде, в кроссовках, в какой-то драной джинсовой куртке и сказал: «Вот, я приехал, из леса в прямом смысле, пустите меня, мне надо на работу сюда». «Да-да, проходи». Я прошел, и вышел оттуда, по-моему, двадцать четвертого уже, из Белого дома.

Пожили немножко.

Все это время я там, да, немножко пожил.

А почему вам надо было туда на работу?

Потому что я репортер, и потому что мне нужно было оттуда сообщать моей газете, в то время «Независимой газете», сообщать, что происходит. Это было одно из моих постоянных мест работы, Белый дом, и я знал там все выходы и входы.

Кого вы там встретили за эти дни?

Ой, кого я там только не встретил. Это было время большого и легкого доступа к информации. Этим вообще характеризуется журналистика девяностых годов, когда еще не было никаких особенных пресс-служб, пресс-секретарей, вот этих заградительных всяких учреждений.

Антуража.

Антуража этого, да. Доступ был прямой, легкий, удобный, все со всеми были почти на «ты», а иногда и на «ты». И это было в этом смысле очень успешно.

С Борисом Николаевичем вы общались в этот момент?

Да, поскольку он был там. К нему было подойти, конечно, немножко сложнее, чем к другим, потому что вокруг него была охрана, но в каких-то ситуация доводилось и ему вопросы задавать.

Кто еще были спикерами? С кем вы еще, какие еще репортажи вы оттуда умудрились сделать за эти дни?

Был Руцкой, который в то время еще был как бы…

Еще не перешел на сторону тьмы.

Да, еще был совершенно в другом качестве. Я помню эту экспедицию Руцкого, которую он устроил за Горбачевым, он же привез Горбачева из Крыма.

Да, из Фороса.

Я помню, как он отправлялся туда, как-то вот как раз мы с ним буквально в лифте ехали, когда он спускался вниз для того, чтобы ехать на аэродром и дальше за Горбачевым. И тогда мой коллега по бюро «Франс-Пресс», такой Стефан Вентура, просто умудрился сесть ему «на хвост». Просто вот ровно также он ехал в лифте с нами, только я вышел из этого лифта и пошел по своим делам, а он вцепился в Руцкого и не отцеплялся от него до самого Фороса.

И полетел.

Да, и он был один из тех двух западных корреспондентов, которые присутствовали при этой операции, вторым был Джонатан Стилт, довольно знаменитый тогда корреспондент газеты The Guardian в Москве, который тоже умудрился сесть в этот самолет, это вот такой был журналистский подвиг у них на двоих. Были все тогдашние лидеры Верховного Совета, и Хасбулатов, и Абдулатипов, который тогда был, кто бы мог подумать тогда, что это тот самый Абдулатипов, который когда-нибудь будет президентом Дагестана и с таким позором кончит свою карьеру много-много лет спустя.

Какое настроение витало в коридорах Белого дома? Было ли это похоже на революционный угар, такой же, какой, можно предположить, был в 1917?

Нет, слово «угар» неправильное совсем, ничего угарного там не было. Было в общем довольно страшно, потому что все оценивали как вполне реальные возможности и какой-то атаки, и каких-то диверсий, и стрельбы, и всего остального. Теперь мы знаем, что это действительно в определенный момент было возможно. Но что производило сильное впечатление, это единение разных людей. Потому что, с одной стороны, вот я перечисляю сейчас каких-то профессиональных политиков, но я помню, например, Вячеслава Всеволодовича Иванова, замечательного русского филолога и мыслителя, который тоже был депутатом в то время съезда народных депутатов РСФСР, я помню и его. Я помню самых разных людей.

Ростроповича.

Да. Конкретно Ростроповича я не видел физически, но где-то там он ходил, и эти фотографии действительно существуют.

Где он спит.

Да, где он спит. Даже он не спит, а он охраняет сон своего охранника, это очень смешно. Не он спит, а спит охранник, а он сидит и сторожит его автомат в этот момент. Там были совершенно удивительные люди, и удивительное сочетание этих людей, и удивительное единение людей совершенно разного прошлого, разных образований, разных интересов. Там были и академики, действительно, и писатели, и музыканты, и педагоги, и кого там только не было. И вот это ощущение было, что мы тут в какой-то очень хорошей компании, здесь какие-то очень правильные люди, которые вот встали на эту сторону.

У вас есть, с годами возникло какое-нибудь точное объяснение того, почему армия остановилась, почему танки не пошли дальше? Как это произошло?

Есть технические обстоятельства, которые заключаются в том, что никто не захотел отдать ясного приказа, все спихивали друг на друга ответственность. Армия это очень чувствует, и военные как-то это очень понимают, когда их пытаются оставить, так сказать, на краю, виноватыми во всем, а сами говорят, на всякий случай, нет-нет, это не я, и придерживают каблуком закрывающуюся дверь. Такое административно-политическое обстоятельство было. А кроме того, какое-то количество людей оказались просто умнее, чем рассчитывало их начальство. Я хочу напомнить, что это был и Лебедь, и такой был генерал Шапошников, который впоследствии сделался первым министром обороны России, и еще несколько военных, которые оказались вполне ответственными разумными людьми.

Что в общем спасло страну.

Да, что спасло. Но мне кажется, что ГКЧП был обречен в любом случае, и Советский Союз был обречен в любом случае, и ничего получится у них не могло, но это спасло несомненно какое-то количество жизней. Потому что если бы стрельба все-таки началась, то безотносительно к тому, каков был бы политический финал этой всей истории, но были бы жертвы, больше жертв, а так вот четыре.

Трое. Трое их было.

Трое.

И теперь 1993 год. Где вас застало противостояние Белого дома и президента, и что вы делали в эти дни?

Там в Москве. Делал я большую часть времени примерно то же самое, пять я провел много времени в Белом доме.

Но тут уже не в Белом доме?

Тоже в Белом доме, я работал тогда в той газете, куда отправилась большая часть редакции «Независимой газеты», это уже была газета «Сегодня», легендарная теперь. Мне повезло в том смысле, что я жил тогда совсем рядом с Белым домом, во-первых, я знал там всякие дворы и переходы, что было важно в тот момент, когда там все это было оцеплено, загорожено, и надо было понимать, где через какой забор перелезть. А кроме того, произошла поразительная вещь. Она заключалась в том, что в Белом доме же выключили телефон тогда, в 1993 году, и как бы связи телефонной не было. За исключением связи внутри номера 205.

Внутри комнаты?

Нет, внутри телефонной подстанции с номером 205. Все номера, начинающиеся на 205, работали. А у меня дома был номер 205, поскольку я жил рядом, поэтому я мог звонить из Белого дома домой, и мне могли звонить на телефоны Белого дома из дома, поскольку это было как бы внутри одной станции. И у меня дома был корпункт таким образом, сидели люди, пили чай, моя жена их поила чаем, а я или кто-то мог звонить, и вот эта связь наружу существовала через мою квартиру.

Отлично.

Потому что по чистой случайности у меня был такой телефонный номер.

В чем ощущение 1993 года отличалось?

Ощущение совсем другое. Наоборот, ощущение того, что тут какая-то очень странная компания, очень неприятная. Например, было страшно передвигаться, например, в темноте, потому что очень много пьяных и очень много вооруженных пьяных, реально. И очень много каких-то странных людей, очень неприятных и неопрятных, неизвестно откуда взявшихся. Если в 1991 году ты знал в лицо каждого, кого ты встречал там в Белом доме, потому что ты знал этих людей, потому что это все депутаты, или сотрудники, или служащие, или журналисты, в общем, кто-то, кто ты понимаешь, откуда здесь взялся. В 1993 году это было совершенно не так, это был очень странный сброд. Собственно, моя история 1993 года окончилась ровно тем, что я написал текст в газете «Сегодня», который назывался «Партизанская республика Белого дома», про то, что мне очень не нравятся люди, которые внутри, и мне кажется, что это плохо кончится, что там много оружия и много людей, которые приехали в Москву «пострелять», из самых разных мест, и они оттуда вылезут и бог знает что они устроят. Это было написано накануне того момента, когда действительно произошло «Останкино», стрельба вокруг тогдашнего здания мэрии, известного как здание СЭВ, которое рядом там стоит. Собственно, после этого текста мне передали разные люди оттуда, что лучше мне там не появляться больше. Поэтому, когда наступила развязка, 4 октября 1993 года, мне стало понятно, что я не могу вернуться туда, как-то мне было ясно, что лучше мне там не появляться. И я стал думать, а где, где та точка, с которой я должен это все наблюдать. И я придумал такую точку, у меня был приятель, теперь можно этого не скрывать, был такой Юрий Батурин, один из помощников Ельцина, впоследствии он сделался космонавтом. Он страшно хотел бросить политическую карьеру и летать в космос, и ему это удалось, он употребил свое политическое влияние на то, чтобы попасть в отряд космонавтов, такой замечательный был человек.

И летал в космос?

Он летал, он реальный настоящий космонавт. Но тогда он был одним из советников Ельцина и сидел в Кремле. Я ему позвонил, мы с ним как-то достаточно хорошо друг друга понимали, и я ему сказал, что вот проведите меня внутрь, я хочу как-то внутри находиться. Он меня провел внутрь, и я был, пожалуй, последним, кого удалось провести внутрь, никаких журналистов там внутри не было. Я оттуда транслировал, там-то телефонная связь была, можно было спокойно звонить по телефону наружу. Я тогда работал, помимо газеты «Сегодня», еще в агентстве «Франс-Пресс», и я оттуда вел этот репортаж, и тоже это было довольно драматичное зрелище, потому что было много неразберихи, и не очень было понятно, кто принимает решения, и опять не очень понятно было, каковы взаимоотношения с армией, кто отдаст приказ и кто возьмет на себя ответственность. Очень много народу смотрело CNN, и это было поразительное зрелище, когда люди в кремлевских кабинетах сидели и смотрели CNN для того, чтобы понять, что происходит. Это было забавно, потому что выясняется, что в телевизоре, через Атланту, звук и изображение приходят быстрее, чем по воздуху, поэтому люди смотрели на экране, когда вот началась какая-то стрельба.

Там раздавался выстрел…

Там «бум» — раздавался выстрел, а потом он раздавался из форточки, спустя две или три секунды, он прилетал, этот выстрел, оттуда, и мы уже про него знали заранее, что он сейчас будет.

Как вам кажется, Ельцин правильно отдал приказ стрелять?

Да. Я думаю, что он правильно отдал приказ стрелять, и мы знаем, что собственно от этой стрельбы ведь никто не погиб. От того, что называется «расстрелом Белого дома», это такая фигура речи, потому что от этого не пострадал никто, не один человек. Танки стреляли болванками по верхним этажам, где никого не было, и не пострадал ни один депутат. Ни один! Вот когда говорят расстрел Белого дома, или там расстрел парламента, надо помнить, что ни один парламентарий не пострадал. Было несколько случаев, я знаю, депутат Румянцев, еще пара человек, которые, когда они вышли оттуда, они сильно получили по морде, в толпе. Вот люди, которые их, так сказать, встречали, были очень раздражены, и сильно их отметелили. Это было, но к расстрелу это не имело никакого отношения.

Скажите, пожалуйста, с высоты сегодняшнего дня, меня интересует ваше отношение к Михаилу Сергеевичу Горбачеву и к Борису Николаевичу Ельцину. За что вы каждому из них отдаете дань уважения, и какой у вас счет к ним остался, претензии, которые вы могли бы к ним предъявить?

К Ельцину мои претензии совершенно очевидны, это Чеченская война, это главная претензия. И вообще надо отдавать себе отчет, например, что я всю свою журналистскую практику девяностых годов был глубоко оппозиционным журналистом. Я работал в газете «Сегодня», которая была в оппозиции Ельцину, и писал очень неприятные вещи, связанные с Чеченской войной, прежде всего. Потом журнал «Итоги», который тоже писал довольно неприятные вещи, так что ничего такого проправительственного, пропрезидентсткого и прокремлевского никогда в моей истории не было. Вот что касается претензий. Что касается исторической роли…

Респект.

Да, я ценю обоих очень высоко, и Горбачева, и Ельцина. Я считаю, что оба они абсолютно исторические личности, которые внесли огромный вклад в историю России, в историю развития России, и в историю развития Европы, постольку поскольку Россия все-таки часть Европы, как мы с вами понимаем. Горбачев навсегда останется объединителем Европы, человеком, убравшим «железный занавес», объединившим две Германии, открывшим границы и так далее. Многие считают, что это он уступил, сдал, то-се и так далее, но это было просто трезвое понимание того, как развивается время и как соответствовать этому времени, трезвое понимание того, что есть вещи, на которые нельзя вставать грудью, потому что это не приведет ни к чему, кроме, в худшем случае, лишней крови, а в лучшем случае, но это тоже довольно тяжелая вещь, потерянного времени. Да, он смог сделать это довольно быстро.

Вы не чувствуете досаду, я говорю о своем ощущении, о том, что они никогда не смогли преодолеть взаимную неприязнь, и так и не смогли пожать друг другу руки.

Да, это большое, мы много на этом потеряли все. Конечно, вдвоем они могли бы действовать гораздо эффективнее, но с другой стороны, знаете, бывают конфликты, которые являются, так сказать, движущей силой. Они, конфликтуя и соперничая между собой, и несомненно ненавидя друг друга, они оба…

Именно ненавидя?

Ненавидя. Они оба относились друг к другу как в врагам, но эта вражда оказалась очень важным топливом того исторического движения, которое проходил Советский Союз и Россия. И в результате это дало колоссальный рывок, который прошла Россия на вот этом самом начальном этапе своего развития.

Почему же каждый раз, когда производится какой бы то ни было опрос, кто был лучшим правителем России или Советского Союза, оба оказываются в самом низу, самые ненавидимые лидеры государства?

Потому что это было тяжело, болезненно, это было… Не зря это так часто сравнивают и описывают в каких-то медицинских терминах: вот лечить, оперировать, выдергивать занозу, ампутировать