Поддержать программу

Михаил Булгаков «Мастер и Маргарита», 1966 год

Сто лет — сто лекций Дмитрия Быкова. Выпуск № 67
Ведущие:
Дмитрий Быков
34 729
0

Комментирование доступно только подписчикам.
Оформить подписку
Расписание
Следующий выпуск
16 декабря 15:00
четверг: 10:30
суббота: 15:00, 22:30
воскресенье: 12:30
понедельник: 01:35
вторник: 16:35

В новом выпуске «Ста лекций» — 1966 год и роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Почему главным адресатом произведения был Сталин, как Булгаков санкционировал зло и сделал его обаятельным, на каких двух персонажей разделен образ Христа, почему ключевой персонаж — это Фрида, и из-за чего не удалась ни одна постановка книги? Дмитрий Быков рассказывает о самых неожиданных интерпретациях одного из главных романов века.

Здравствуйте, дорогие друзья. Мы начинаем сегодня рассказывать о 1966 годе, о романе, который появился спустя 26 лет после смерти автора и после тех последних правок, которые он за неделю до смерти продиктовал жене. Речь идет о «Мастере и Маргарите», книге, которая была опубликована при достаточно загадочных обстоятельствах.

Мало кому сегодня что-нибудь скажет имя писателя соцреалиста Евгения Поповкина. Евгений Поповкин написал соцреалистический роман о борьбе украинцев с оккупантами «Семья Рубанюк», роман о жизни крымских колхозников «Таврида», повесть о коллективизации «Большой разлив». Сам он был из партийных работников. Вот так сложились обстоятельства, что он возглавлял с 1957 года довольно малотиражный, довольно неинтересный журнал «Москва», журнал, который никак не мог найти своего места в тогдашней журнальной борьбе.

Надо сказать, что шестидесятые годы — это время вообще довольной интенсивной журнальной полемики. Так было в XVIII веке, когда Екатерина лично писывала в журналы, а Новиков издавал «Трутня». Так было в XIX веке, когда «Дело» полемизировало с «Современником», и оба они с «Русским вестником». Так было в шестидесятые годы XX века, когда «Новый мир» противостоял «Октябрю». И вот в этой полемике прогрессистов с архаистами совершенно непонятно было место всей остальной журнальной братии.

Непонятно было, например, как журналу «Москва» отметиться и хоть как-то о себе заявить. Поповкин обратился к Симонову, с которым он был знаком, и спросил, нет ли у него бомбы. Симонов сказал, что бомба есть, правда, не его собственная, а вот есть один такой автор, к сожалению, полузабытый, драматург, у него лежит в архиве роман, но этот роман Поповкин никогда не напечатает. Поповкин загорелся, он был вообще из партийных пропагандистов, человек азартный. За ночь прочел рукопись, которую Симонов ему дал, и сказал: «Печатаем. Но печатаем с тем условием, чтобы сделать себе подписку на 1967 год. Сначала делаем первую половину, потом пропускаем два месяца, и вторую печатаем уже в новом году».

И вот в 1966 году, в самом конце года, в одиннадцатом номере, чтобы у читателей было время подписаться на следующий год, появляется первая половина, правда, довольно сильно сокращенная, примерно на четверть, но все-таки редакция романа «Мастер и Маргарита», который становится главной литературной сенсацией второй половины шестидесятых годов в России. Первой был, понятное дело, «Один день Ивана Денисовича».

Судьба булгаковского романа широко известна, об этом много говорили. Если в самых общих чертах, то Булгаков работал над романом с 1929 по 1938 год. В 1938 он завершил окончательную редакцию, в которую продолжал вписывать, вдиктовывать до марта 1940, то есть до самой своей смерти от склероза почек.

Первоначальная редакция романа довольно сильно отличалась от того, что мы знаем сегодня под названием «Мастер и Маргарита». История о том, как дьявол посетил Москву, пришла Булгакову, по слухам, во всяком случае, такова была легенда, которую он сам распространял, после встречи с таинственным незнакомцем. Сам он вспоминает, что у незнакомца один глаз был зеленый, другой карий. Все это, разумеется, из легенд, которые сам он о себе постоянно плодил. Суть сводилась к тому, что Булгаков прогуливался возле Новодевичьего монастыря, с пистолетом в кармане, намереваясь свести счеты с жизнью. Пришел к пруду, присел на скамейку, рядом с ним присел таинственный высокого роста разноглазый незнакомец и пообещал, что самоубийство сейчас совершенно неуместно, потому что скоро встретит он женщину, которая его спасет, а скоро будет снят и запрет с его пьес.

И действительно, вскоре чудом разрешили «Дни Турбиных», потом появилась в его жизни Елена Сергеевна, они долгое время решали не встречаться, потом через год она все-таки решила уйти к нему из семьи, и в общем, жизнь стала как-то налаживаться. А после знаменитого разговора со Сталиным в мае 1930 года, после самоубийства Маяковского, все-таки партия несколько ослабила нажим на попутчиков, и Булгакову стало можно как-то жить.

Разумеется, история о незнакомце — это плод чистого вымысла, но судя по всему, какой-то контракт Булгаков в этот момент заключил. И только потом разорвал его после провала замысла пьесы «Батум» и немедленно умер. Во всяком случае, так это выглядит со стороны, и выглядит необычайно красиво.

Мистический ореол вокруг романа существовал всегда, о существовании этой книги знали примерно 10-15 человек ближайшего окружения Булгакова, прежде всего его сосед и приятель Сергей Ермолинский, знал Павел Попов, завлит МХАТА. В общих чертах, о том, что роман существует, знали и другие булгаковские соседи, например, Габрилович. Булгаков ему как-то сказал, по воспоминаниям Габриловича, что пишет одну вещицу, которая многих удивит, но тем не менее, о чем вещица, не рассказывал, конечно.

При первом чтении романа Булгаков спросил друзей, кто, по его мнению, Воланд. Прочитаны были только первые главы. Как ни странно, на том, что это сатана, сошлись не все, многие предполагали, что это все-таки некая другая особая сила в иерархии нечистых. И нужно заметить, что, действительно, поскольку Булгаков довольно точно следует здесь версии Гете, а Гете он чрезвычайно ценил, и «Фауст» был его любимой оперой, конечно, Воланд не совсем сатана. Он не главный сатана, не случайно бог говорит Мефистофелю в начале «Фауста», в прологе на небе: «Из духов отрицанья ты всех менее бывал мне в тягость, плут и весельчак».

Воланд — не князь тьмы, и в общем, не главное зло. Воланд, если подходить к вопросу с точки зрения традиционного богословия, он один из многих в иерархии подземных духов, кто ведает проблемами Земли. На самом деле в иерархии этой очень много всякого зла, и это иногда зло забавное, иногда зло чудовищное, иногда зло циничное, и у них там у всех свои заботы. Воланд это такой своего рода дворник, специалист по расчистке земных проблем. Он появляется на Земле и быстро делает ту грязную работу, до которой у Бога без него не доходили бы руки. Вот это важно помнить, что Воланд — не носитель абсолютного зла, Воланд — один из вариантов этого зла, причем вариантов самых безобидных, из тех, которые наказывают дураков, озадачивают догматиков, и спасают иногда, когда это нужно, немногих приличных людей.

В общем, если сравнивать с «Трудно быть богом», то Воланд — это такой своего рода прогрессор, который занесен на Землю для того, чтобы спасти Будаха. Вот Будах — это Мастер, просто велено извлечь его, извлечение Мастера, велено извлечь его из больницы, кое-как соединить его с возлюбленной, если он захочет остаться, то оставить, а если захочет уехать, то отправить его в какой-то «покой», в какой-то тоже опять-таки мир, который в иерархии всех сфер обозначен как такое, если хотите, чистилище. Конечно, это не свет, конечно, это не рай, конечно, он будет там с Маргаритой проводить вечность, сочиняя что-то. Конечно, это не высшая иерархия, ну спрятать его, скажем так, спрятать его в какую-то отдельную сферу, в которой он сможет творить беспрепятственно.

Что касается самого романа, его структуры, то роман этот имеет два совершенно конкретных слоя, как многие тексты Булгакова. Я думаю, что Булгаков позволил себе небывалое дерзновение. Есть книги, написанные за Сталина, книги, написанные против Сталина, а есть книги, написанные для Сталина, как прямое послание ему. Ну, таких книг в русской литературе не очень много, можно назвать, прежде всего, леоновское «Нашествие», пьесу 1941 года о том, как в русский город входят немцы, в панике бегут все официальные чины, обкомовцы-райкомовцы и агитаторы, а самым стойким, настоящим организатором подполья, оказывается бывший «враг народа», только что вернувшийся из заключения. Вернувшийся вот ровно накануне немецкого наступления, хотя мы-то знаем, что во время войны заключенных не отпускали, но вот у Леонова взята такая ситуация.

Тут послания сразу два: первое — мы не держим на тебя зла, ты наш отец, так надо было, что нас посадили, и второе — твои бывшие «враги народа» — твой самый надежный отряд, твой единственный резерв. Потому что эти люди уже понюхали всякого, и когда придут немцы, они смогут оказать им сопротивление. И Сталин прочитал это послание, и Леонов получил Сталинскую премию первой степени, и тут же всю ее отдал на строительство самолета, за что получил отдельную благодарность. Вот это редкий довольно пример, когда писатель и вождь два раза поняли друг друга.

Вторым таким посланием, совершенно отчетливым, можно считать роман Некрасова «В окопах Сталинграда», где автор совершенно отчетливо говорит, он прямо обращается к Сталину: да, мы понимаем, первые дни войны были днями отступления и ошибок, но если бы не было этих страшных дней отступления, не было бы нашей Победы, потому что это отступление нас выковало, и теперь мы сверхлюди, и поэтому мы тоже не держим на тебя зла. Поэтому повесть, говорящая страшную окопную правду о Сталинграде, первая ласточка лейтенантской, совершенно тогда еще небывалой прозы, которую начали писать еще только десять лет спустя Бондарев, Быков, Бакланов, первая ласточка этой прозы была напечатана в журнале «Знамя» и получила Сталинскую премию, правда, второй степени.

Можно еще привести довольно много текстов, ну, например, эренбурговская «Буря», которая среди антисемитской кампании принесла Эренбургу еще одну Сталинскую премию. Совершенно прямое обращение: да, может быть, у нас не очень хорошо со свободой, да, может быть, у нас довольно жестокое государство, но Европа проиграла, Европа не смогла противостоять фашизму, а мы создали новый тип человека, и мы победили фашизм, поэтому правы мы, со всеми нашими искривлениями. И разумеется, среди кампании против Эренбурга, которая могла стоить ему жизни, он получает свою Сталинскую премию, и более того, телеграмму: «Всю ночь читал ваш роман, получил художественное наслаждение». Так что Сталин ловил такие послания, и были тексты, которые были адресованы непосредственно ему.

В этом смысле «Мастер и Маргарита», это, конечно, первый текст, в котором расставлены все необходимые для Сталина аттракторы. В романе читаются два совершенно отчетливых слоя, которые и позволяют всем персонажам выполнять такую функцию, некоторого двойничества, все они странно отражаются друг в друге. Общеизвестно, что первый слой романа библейский, второй — это мистический, третий — сатирический, вот эта та Москва, среди которой мы живем.

И, конечно, поражает прежде всего в этой книге очень много эпизодов, отличающихся плохим вкусом. Вот это странное дело, потому что Булгаков вообще-то писатель вкуса довольно хорошего, не скажу безупречного, но неплохого. Не будем делать ему снисходительных комплиментов, у гения не всегда все хорошо со вкусом, потому что он ломает каноны, но в данном случае у Булгакова и в «Жизни господина де Мольера», и в «Белой гвардии», и в «Записках покойника» все-таки эстетическая планка довольно высока. А вот в «Мастере и Маргарите» бросается в глаза театральная, помпезная избыточность некоторых сцен: и бал у Сатаны, с этим страшным количеством голого тела и такой дурновкусной магии, и большинство шуток Бегемота, не случайно Бегемот действительно был наказан за то, что неудачно пошутил, и многие там неудачно шутят, и Коровьев, и Азазелло. И все они являются носителям вкуса, прямо скажем, довольно среднего.

Я уже не говорю о том, что большое количество заимствований из литературы Серебряного века, например, вся сцена полета Маргариты совершенно отчетливо отсылает к шабашу из «Леонардо да Винчи», из второй части трилогии Мережковского. То есть там очень много вещей, которые рассчитаны на читателя пусть не с плохим, но с посредственным вкусом. Да даже ночной этот голый полет Маргариты тоже рассчитан на то, чтобы пленить воображение читателя плохо воспитанного.

Конечно, очень многое в романе адресовано непосредственно его главному читателю, которому дано совершенно недвусмысленное послание: «Мы понимаем, что ты — зло, мы понимаем, что это зло неизбежно, потому что с нами иначе нельзя. Больше того, вот с этими людишками, с которыми ты расправляешься, которые не хотят сдавать валюту, которые жульничают в своих варьете, которые занимаются в буфетах всякими манипуляциями с осетриной второй свежести, с ними нельзя иначе. Ты необходимое зло, и мы даем тебе полную моральную санкцию, мы горячо тебя одобряем и желаем тебе удачи в твоих начинаниях. У нас есть одна просьба — пожалей художника. Делай что хочешь, в сущности, в той стране, которая тебе досталась, твой метод единственно возможный».

Не случайно там и психиатрическая лечебница описана как такое странное, почти райское, стерильное царство, и дом предварительного заключения, в котором изымают валюту, со всеми этими электронными буквами, с доброжелательными вежливыми чекистами, все это, конечно, гротеск, издевательство, но нельзя скрыть того аппетита, с которым Булгаков все это описывает. «Да, конечно, все это неизбежно, но если ты спасешь художника, твое имя уцелеет в веках. Имей смелость его спасти. Самым страшным из пороков является трусость, и если ты поддашься этой трусости, если ты в силу своего догматизма или в силу приверженности каким-то застарелым нормам, будешь вырезать под корень искусство, то тогда твое имя останется в веках как знак проклятия. А если ты спасешь художника, твое имя уцелеет вместе с ним, в сиянии его славы. Ты будешь вечно с ним беседовать, идя по лунной дорожке».

Не случайно Иешуа Га-Ноцри это, конечно, не столько проповедник, сколько художник, мыслитель, тот самый типаж, который потом зеркально отражается и в Мастере. Человек, которому ничего не надо, лишь бы ему дали заниматься своим делом — смиренно бродить, проповедовать, учить и сочинять. Вот этот образ Га-Ноцри, который ничего, конечно, не имеет общего с образом библейского Христа, он для Булгакова очень принципиален. Это именно художник, это именно беззащитный, прекрасный добродушный мыслитель, которого нужно любой ценой спасти, потому что он исцеляет человечество. Вот это месседж, который адресован Сталину, и считывается совершенно отчетливо.

Но есть, конечно, в романе и второй слой. Нелепо было бы и исчерпывать «Мастера и Маргариту» только обращением непосредственно к адресату. Хотя надо вам сказать, тут сделаем небольшое отступление апарт, это вообще очень опасная, очень противная вещь, когда нечто, адресованное, по сути дела, одному человеку, оказывается достоянием толпы. Вот то, что роман «Мастер и Маргарита» стал достоянием массы, а адресован был крошечному слою друзей автора и главному начальнику страны, это, конечно, трагедия.

Помните, когда-то очень была популярна так называемая кремлевская таблетка. Утверждали, что это разработано для кремлевских старцев, а вот теперь стало достоянием всеобщим. Конечно, «кремлевская таблетка» была чистым плацебо и фейком, но не побоюсь сказать, что «Мастер и Маргарита» это как раз и есть «кремлевская таблетка», которая вдруг стала всеобщим достоянием.

Роман, в котором содержалось оправдание зла, да, ничего не поделаешь, прямое оправдание зла, там это сказано открытым текстом, он стал достоянием массы. И настоящий культ Воланда сделался одним из самых противных явлений в культурной жизни России шестидесятых-семидесятых годов.

Все мы помним, ну кто сейчас помоложе, те уж, конечно, не помнят, но все помнят, как была расписана знаменитая лестница на Большой Садовой. Тогда еще вход в музей не был оттерт, закрашен, и массы реализовались, как хотели, и мы ходили туда постоянно смотреть эти росписи, где была невероятно красивая голая Гелла и потрясающей красоты Воланд, и Иешуа. И постоянно надписи «Воланд, приходи», «Воланд, мы ждем тебя», не говоря уже о том, что истинные поклонники романа до сих пор в Вальпургиеву ночь на 1 мая устраивают на Воробьевых горах празднество в честь того легендарного отлета. И уж какие там пляски происходят в эту ночь, не всякий видел, не буду выдавать место, где это происходит, но происходит ежегодно.

Это такой пусть невинный, пусть культурный, пусть забавный, но все-таки культ сатаны, ничего не поделаешь. Ну точно так же, как знаменитая лестница Раскольникова тоже расписана призывами «Родя, мочи старух», но в случае Роди это все-таки гораздо более безобидно.

Да, хотя Воланд не самое страшное зло, хотя он плут и весельчак, хотя он Мефистофель, хотя он на самом деле самый обаятельный персонаж книги, но он воспринимался многими как руководство к действию, как разрешение на зло, как санкции. Почему? А потому, что в этом мире невозможно иначе. И в результате главный посыл романа, что самым страшным из пороков является трусость, отходил на задний план, а на первый выходило царство сатаны, санкционированное обаятельное зло. Ну, конечно, он не идеал, он дьявол, он Валентин Гафт такой, уж если на то пошло. Общеизвестно, что Булгаков чрезвычайно широко использовал тексты предшественников, и в первую очередь, конечно, Ильфа и Петрова, и параллели между свитой Воланда и свитой Бендера сделались общим местом после того, как Майя Каганская напечатала вместе с Зеэвом Бар-Селла в Израиле свою знаменитую книгу «Мастер Гамбс и Маргарита».

Но эти параллели и до того были совершенно очевидны. Потому что, конечно, Азазелло рыжий — это Балаганов, Коровьев — явно Паниковский, кот — это Козлевич. Кстати говоря, кот и козел — два главных атрибута сатаны. Так что все было придумано очень хорошо. С одной разницей: роман Бендера — это такой христологический миф, роман о Трикстере, о бродячем шуте, который делает, в общем, добрые чудеса, который как-то смягчает чудовищные нравы эпохи. И поэтому, кстати, Бендер умирает и воскресает, как положено плуту в плутовском романе.

А «Мастер и Маргарита» — это роман совсем не плутовской. Роман, в котором из христологического мифа Бендера сделан миф прямо противоположный, сделан миф о всевластии, об абсолютной силе зла, о том, что мир лежит во зле, и тем, кто с этим злом уживается, уготован покой, а тем, кто борется, — свет, но большинству уготован ад, земная жизнь, вот этот ее страшный сталинский карнавал, полный с одной стороны веселья, а с другой — жестокости. И поэтому роман Булгакова по отношению к романам Ильфа и Петрова являет собой, конечно, прямую оппозицию и чрезвычайно жестокую пародию, и в некотором смысле антитезу, потому что насколько Бендер смягчает и улучшает пространство жизни вокруг себя, настолько Воланд придает ему все-таки серного запаха, адского колорита.

В чем же второй слой романа, который адресован уже всем читателям? Я полагаю, что ключевая фигура здесь и не Мастер, и не Маргарита, а Фрида. И вот в этом смысле как раз, у каждого в романе есть свой двойник, у Мастера это, понятное дело, Иешуа, у Воланда, понятное дело, Пилат, а вот у Маргариты это Фрида. И это очень важная как раз нота в романе, которая тоже отсылает к «Фаусту», ведь история Фриды это и есть история Маргариты, Гретхен, которая родила ребенка, задушила его и умерла на плахе. Фрида, которая умоляет, чтобы ей не подавали больше платок, вот это связывает роман как раз с классической христианской традицией.

История об измене и мертвом ребенке вписывает таким образом «Мастера и Маргариту» в ту же цепь романов об адюльтере и мертвом ребенке, которая образует метасюжет русского романа XX века. Это «Доктор Живаго», это «Тихий Дон», это «Лолита», как ни странно, все это одна и та же история о любви, роковой и преступной, и мертвом обществе, которое от этого родилось, которое нежизнеспособно.

То, что у Фриды есть второе, вот это ведьминское, грешное лицо, Маргарита, это как раз отражение главного сюжета русского романа XX века. Ведь и Аксинья, и Лара, и Лолита, и Даша из «Хождения по мукам», все это женские образы, олицетворяющие собою Россию, страну, с которой случилась вот эта страшная история: сначала растление, потом бегство с любовником и потом мертвый ребенок. Эти элементы сюжета воспроизводятся обязательно. И можно сказать, что Фрида и Маргарита — это два странных, извращенных, но все-таки лика России в романе, потому что грешная Фрида, Фрида, мать-убийца, которой вечно напоминают об этом убийстве, это все-таки персонаж христианский. А Маргарита это ведьма, это та Россия, в которую она превратилась.

Как бы мы не относились к Маргарите Николаевне, она, конечно, очаровательное существо, мы не можем не признать того, что наиболее обаятельна она тогда, когда становится ведьмой, когда, намазавшись болотным кремом Азазелло, она громит квартиру критика Латунского. Вот такую Маргариту мы любим больше всего. Но мы не можем ни на секунду забывать о том, что это лик ведьминский, и поэтому догадка Булгакова, пусть не вполне ясная ему самому, она в том и заключалась, что Россия тридцатых годов это ведьминский, адский лик России, какой она была до того и какой, возможно, будет после этого.

До сих пор очень широко обсуждается вопрос о том, читал ли Сталин адресованный ему роман. Есть версия, что в сороковые годы, уже после войны, Елена Сергеевне удалось передать наверх, передать Поскребышеву один экземпляр романа. И, возможно, он был прочитан, потому что, по крайней мере, до последнего приступа сталинской паранойи, до 1951 года, художников уже не трогали.

Но когда в 1951 началось истребление сначала космополитов, еще с 1949, а потом просто евреев, врачей-убийц так называемых, ну и, соответственно, всех писателей, пишущих на идише, тут уж было не до различения, тут уже пошла паранойя в чистом виде. То есть было ли послание прочитано, не известно, но сильно подозреваю, что если бы не случилось войны, и если бы остался жив Булгаков, книга могла бы быть напечатана, и, может быть, даже получила бы Сталинскую премию, потому что не понравиться Сталину она не могла, не узнать себя он не мог.

Ну, и под занавес об одном самом убедительном для меня толковании книги, которое изложено было Александром Исааковичем Мирером, под псевдонимом Александр Зеркалов. Естественно, напечатать эту книгу в Советском Союзе он не мог, поэтому она ходила за рубежом. Это два исследования, которые только в девяностые годы были здесь напечатаны, это «Евангелие Михаила Булгакова» и «Этика Михаила Булгакова».

Так вот, в «Евангелии» подробно отслежены источники, прежде всего гностические, булгаковской мифологии, булгаковского миропонимания, а в «Этике» сказана самая страшная вещь. В «Этике» сказано, что Христос у Булгакова разложен на две ипостаси, на Иешуа и Пилата, потому что вся сила досталась Пилату, вся человечность — Иешуа. Пилат — это именно сила Христа, которая разделывается со злом, которая расправляется с Иудой, потому что во власти для Булгакова прежде всего важен порядок.

Не случайно Лосский, которого Булгаков с большой долей вероятности читал, писал о божественной харизме власти, о том, что власть устанавливает порядок, и господь потому и называется господом, что он господствует. Вот эта мысль, которая вообще в христианстве всегда как-то остается несколько на заднем плане, ее предпочитают не проговаривать, во всяком случае в российском богословии, потому что это в каком-то смысле уже действительно оправдание всякой власти — нет власти, аще не от бога. И правильно говорит Кураев, что власть, в данном случае, — это синоним слова порядок, Бог создает порядок, и Пилат охраняет порядок мира, как это ни ужасно. Поэтому эта ипостась есть в Христе.

Христос не зря господствущий, Царь царей, и, конечно, в Пилате, когда он разговаривает с Афранием, когда он фактически приговаривает Иуду, есть потрясающее обаяние, невозможно ему противостоять. И здесь Мирер дописывается до того, и я не знаю, что ему возразить, что для Булгакова огромное обаяние имела тайная полиция, потому что Афраний — это безусловно, один из самых положительных, простите за школьный термин, персонажей, и самых положительных, и самых очаровательных персонажей романа.

Ведь что там, помните этот диалог замечательный, с очень тонкой игрой, которая присутствует в каждом слове: «И тем не менее, говорю вам, его убьют», «Вы достойны высочайшей награды, Афраний, вы человек, который никогда не ошибается». Этот человек умеет понимать приказы власти, даже когда она подает их в предельно зашифрованном виде. И, конечно, Афраний в романе — это олицетворение тайной полиции Сталина, потому что с помощью этой полиции Сталин поддерживает порядок в свой империи. Вот эта дикая мысль, что Христос не только в Га-Ноцри, но и в Пилате, не только в Мастере, но и в Воланде, потому что Воланд — это инструмент божественного замысла, вот эта мысль, она трудно понимается читателем.

Да, мы должны, видимо, быть готовыми именно к такому Булгакову, потому что тридцатые годы это время Булгакова, в двадцатые ему было крайне неуютно. Может быть, он начал что-то понимать в 1939, после того, как лопнула идея пьесы «Батум». Может быть, какой-то свой внутренний договор он расторг и от этого погиб.

Но я всегда привожу историю, которая, на мой взгляд, доказывает некоторый посмертный пересмотр Булгаковым отношения к своему роману. Вы знаете, что ни одна экранизация никогда не удалась, и была масса попыток, и все они были бесплодны. Сейчас в Штатах еще одну затевают, и тоже ничего не получится. Ведь когда сняли «Бег» Алов и Наумов, Елена Сергеевна, это был последний фильм, который она посмотрела, за день до смерти, она им сказала, когда они ее провожали домой, кажется, на Крымском мосту, там все символично. Она сказала: «Ребята, мне так понравилась ваша картина, что когда появится возможность ставить «Мастера», вы будете первыми кандидатами. Я только вам дам право».

Ну вот прошло время, умер Алов, 1986 год, Наумов хочет ставить «Мастера». И узнает, что все документы с Columbia Pictures уже подписал Элем Климов, который стал руководителем Союза кинематографистов. И вот Наумов отправляет жену и дочку в театр, сам собирается спать, гроза над Москвой страшная. Он засыпает, вдруг его будит звонок в дверь, громкий, оглушительный. Он встает, спотыкается об тумбочку, что важно, открывает дверь. На пороге стоит Елена Сергеевна, вся в струях июльского ливня. Прошло 16 лет после ее смерти. Она говорит: «Володя, я на секундочку. Я хочу только сказать, что картина у Климова не получится. И вы не огорчайтесь, она ни у кого не получится, Михаил Афанасьевич этого не хочет». Он говорит: «Ну, заходите, Елена Сергеевна». — «Нет, нет, меня ждет Михаил Афанасьевич».

Внизу раздается страшный рык машины, и он видит, как огромный ЗИС куда-то улетает в дождь. Ложится спать, утром просыпается, думает, ах, какой прекрасный сон, и видит у себя ссадину от тумбочки. А через месяц накрывается постановка Климова, потому что не договорились с наследниками, а еще через несколько лет ложится на полку и исчезает фильм Юрия Кары и выходит, когда он уже никому не нужен. А после этого снимать картину собирается Бортко, я еду к нему в Питер, делаю с ним интервью, говорю: «Володя, вас не отпугивает тот факт, что эта картина ни у кого не получилась?». Он говорит: «Я коммунист, атеист, в мистику не верю. И смотрите, какого мне сделали кота!». Показывает американского кота, сделанного в Columbia Pictures.

Через месяц выясняется, что финансирование из-за кризиса закрывается, кота не будет, получается то чудовище вместо кота, которое мы видим в фильме. И сам фильм Бортко оказывается оглушительным провалом. Не хочет Михаил Афанасьевич, чтобы снимали фильм по этой вещи, он, видимо, там что-то такое понял. В этой книге есть замечательные слова: «Никогда ничего не просите у тех, кто сильнее вас. Сами придут и сами все дадут». Следовало бы добавить — но и тогда не берите.

А мы в следующий раз поговорим о книге куда более веселой, которая называется «Доживем до понедельника».