Поддержать программу

Василь Быков «Сотников», 1971 год

Сто лет — сто лекций Дмитрия Быкова. Выпуск № 72
11 148
0

Комментирование доступно только подписчикам.
Оформить подписку
Расписание
Следующий выпуск
16 декабря 15:00
суббота: 15:00, 22:30
воскресенье: 12:30
понедельник: 01:35
вторник: 16:35

Повесть «Сотников» Василя Быкова, вдохновленная встречей с однополчанином, который считался погибшим, была переведена на русский после того, как ее отказались печатать в Белоруссии. В новой лекции цикла «Ста лекций» Дмитрий Быков рассказал подробности того, как это произошло и как его однофамилец поссорился с Твардовским из-за своей повести.

Курс «100 лет. 100 лекций» продолжается разговором про 1971 год. Наиболее для меня приятным, потому что, что речь пойдет о моем великом однофамильце — Василе Владимировиче Быкове.

Кстати, когда я с Быковым познакомился и делал с ним материал, интервью в Минске, распили мы довольно большое количество водки, поскольку тогда еще я пил, а он вообще любил это дело. И я сказал: «Василь Владимирович, но все-таки согласитесь, что фамилия Быков содержит в себе что-то приятное? Посмотрите, Ролан Быков какой прекрасный, Леонид Быков, мы с вами какие замечательные. Наверное, кто-то из наших предков отличался бычьей силой и бычьим упорством». Он говорит: «Да, Дима, я тоже всегда так думал, пока главный донос на меня в белорусской прессе не был подписан неким Александром Быковым, что заставило меня всерьез пересмотреть свои убеждения».

Так вот Василь Быков — это действительно символ и бычьей силы, и бычьего упорства русской литературы, один из самых интеллигентных, глубоких, тонких писателей 70-х годов, прославившийся, впрочем, еще в 60-е. Он именно в это застойное мрачное десятилетие стал не только символом Белоруссии, а одним из кандидатов на Нобеля, не просто главным советским военным писателем, он стал вообще одним из символов нашей прозы в это время, потому что война для Быкова — не самоцель. Все, что он хотел о войне сказать, он сказал в «Мертвым не больно», в «Третьей ракете», впоследствии — в «Его батальоне». Война для него, как он сам все время повторял, — это способ поставить экзистенциальную проблему.

Я спросил его, кстати, что ему было труднее всего написать. Он честно сказал, что «Сотникова». ««Сотников» стоил мне, — сказал он, — не столько моральных, сколько физических усилий. Там есть вещи, после которых я почти терял сознание». Да, действительно, но при всем при этом «Сотников» важен, конечно, не как военная проза. «Сотников» — это постановка вопроса очень серьезного, может быть, главного вопроса 70-х годов. Вопроса, который я и сейчас пытаюсь поставить, все время спрашиваю в интервью, чем отличаются люди, попавшие, условно говоря, в 86%, люди, которые не верят пропаганде, но с наслаждением покупаются на нее, чем отличаются эти люди, с наслаждением плюхающиеся в безнравственность, людям, которым нравится состояние безнравственности, чем они отличаются от тех, у кого есть навык духовного сопротивления? Ответить на этот вопрос пытается Быков в «Сотникове».

Там история довольно простая и страшная, тем более, что все знают картину «Восхождение» Ларисы Шепитько, которую сам Быков называл фильмом более значительным, чем повесть, хотя повторял, что все-таки она снята, эта вещь, слишком страшно. Он говорил, что все-таки, когда пишешь, говорил он, всегда инстинктивно как-то от слишком лобового высказывания одергиваешься, а там визуальность, от нее не отвернешься. И, конечно, Сотников, которого сыграл Плотников, и Рыбак, которого сыграл Гостюхин, их уже другими не представишь, это уже на всю жизнь.

Два партизана, один бывший учитель-интеллигент — это Сотников, второй — бывший старшина Рыбак. Они отправляются в деревню добыть немного еды и теплой одежды. Сотников тяжело болен, и Рыбак очень огорчен, и он еще все время ругается, что такой больной, еще и колотящийся от кашля, с ним идет, и вот-вот вообще свалиться. «Что же ты пошел?», — он его спрашивает, а Сотников говорит: «Потому пошел, что больше никто не пошел». Здесь этот моральный императив у него очень силен.

А, собственно, когда они приходят в деревню, и удается им добыть тушку овцы, на их след нападают полицаи. Взяли их случайно, потому что Сотников забился в кашле, и его удалось обнаружить, они там прятались в соломе. И в результате Сотникова пытают, он с самого начала понял, что им не выбраться, не выкарабкаться и поэтому с самого начала относится к себе как к мертвому. Это позволяет ему, умирающему, все выдержать. А даже взобраться под виселицу на табуретку он сам не может, его поддерживает Рыбак. Рыбак дает согласие перейти в полицаи, предает, но он для себя это тоже, я же говорю, главное занятие человека в 70-е годы — это самооправдание. Он умудряется оправдаться, он говорит: «Погибну я, а что толку? А так я при первой возможности сбегу и буду еще полезен».

Собственно, и придумал-то Быков эту повесть, как он рассказывал, когда он встретил одного из бывших однополчан, которого в 1944 году поймали, взяли в плен, власовца, и он ему говорит: «Как же ты пошел во власовцы?». Он говорит: «Да я думал при первом же бое сбегу и буду еще полезен». Он говорит: «А что же ты не сбежал?». Он говорит: «Ты знаешь, как-то засасывает действительно». И да, засасывает, затягивает. Невозможно же после того, как ты предал, очень трудно, возможно, наверное, возможно, и многие возвращались, и предательство может быть искуплено, тем более, что предательство — это самый страшный такой советский жупел, самый страшный грех, а люди в разных обстоятельствах принимали решение, и иногда действительно у них не было никакого выхода, не было выбора иногда, и смерть их ничего бы не изменила. Я против того, чтобы каждого осуждать навеки. Может человек искупить как-то, вот получается, что выбраться из этой трясины уже почти невозможно.

В чем же проблема? Проблема в том, чтобы с самого начала считать себя мертвым — это старый совет из Хагакурэ, книги «Сокрытое в листве», такая основа самурайской этики, любимая книга Юкио Мисимы. Быков много раз повторял, что «Сотников» не военная повесть, что «Сотников» — это повесть о том, чем отличается человек последовательный, экзистенциально последовательный от человека, шатаемого ветром. Но и он показывает очень медленно, очень осторожно этот путь Рыбака к перерождению, потому что Рыбак все время думает о проблемах пользы. Абстракция — это вопрос для него вообще отсутствующий. Честь — это понятие для него несуществующее. А Быков вслед за Виктором Франклом, великим философом, основателем экзистенциальной философии, узником гитлеровских лагерей, он вслед за ним говорит: «Побеждает, выживает, выдерживает жизнь тот человек, у которого есть смысл, смысл надличностный. А тот, у кого надличностного смысла нет, тот гибнет и, более того, губит вокруг себя всех». Нельзя выжить за счет желания выжить, надо выжить за счет верности некоторому абсолюту. И вот Быков как раз и доказывает, что способность человека устоять связана как бы с его второй сигнальной системой, когда у него помимо прагматики есть абсолют.

А Сотников вообще довольно-таки новый герой для советской литературы. Есть даже замечательная книга о военной прозе, сейчас не вспомню чья, где проводится мысль о возражении Быкова Фадееву, потому что Фадеев, например, это интересная, в общем, полемика, она сейчас особенно, конечно, интересная, эта дискуссия ведь не утихла. Фадеев делает отрицательным Мечика, противным, самым противным почему? А потому что Мечик — интеллигент, у Мечика есть колебания, сомнения, собственное эго, которому он придает большое значение, он ненадежный боец. А кто надежный боец? Метель, Морозка, люди без второго дна. Там подчеркивается это все время: эти холодные люди — Метель, Морозка. А Мечик и к женщине относится с нежностью, там сказано: «Возбуждаясь от собственной нежности». А так не надо, надо быть уже изначально возбужденным. Нежность в мужчине подозрительна.

Помните, в «Штабс-капитане Рыбникове», замечательном рассказе Куприна, проститутка сдает японского шпиона, потому что он с ней нежен. Обычно приходят и бьют ее сразу, а этот ее приласкал. Нет, этот не наш, она его сдала. Мечик — не наш, потому что он интеллигент, а интеллигент в 20 веке не выдерживает. Кстати говоря, многие так думали, я вас умоляю, даже в знаменитой книге Федина «Города и годы», я бы даже сказал, единственной хорошей книге Федина «Города и годы», почему Андрей Старцев плохой, а Курт Ван хороший? Потому что Андрей Старцев — сомневающийся человек, он интеллигентный человек, а надо быть Куртом Ваном, и вот тогда ты победишь. А Быков ставит вопрос иначе, и он первый, кто в 20 веке, особенно в советское время изобретательно и точно защитил интеллигенцию.

Почему выдерживает Сотников? Потому что он интеллигент. Впоследствии такой же герой появился у Быкова в повести «Обелиск», где Алесь Мороз, учитель, становится главной фигурой сопротивления. Кто первым предает? Люди душевно грубые, люди прагматические, люди, у которых нет второго дна, а люди с этим вторым дном, у них есть понятие совести, понятие чести. И Сотников, умирая, думает не о том, что он сейчас будет повешен, не о том, что его жизнь заканчивается так страшно, и, в общем, бесславно, никто же не узнает ничего, а о том, что он подвел под виселицу еще и девочку Басю, еще и старосту Петра — те, кто его не сдал. Вот это для него самое страшное. Он, умирая, думает о том, что он виноват. И этот человек, наделенный совестью, для Быкова главный персонаж, потому что воевать без совести, воевать на одном зверстве немыслимо.

Удивительно, что тогда Юрий Бондарев, единственный ныне живущий и советский военный классик, он стоял на тех же позициях. Это был не Бондарев времен 1993 года, не Бондарев времен «Слова к народу», и еще далеко не Бондарев, секретарь Союза писателей. Нет, это был автор «Берега», в котором добрый и совестливый лейтенант Княжко воевал лучше и действовал лучше, и был в большей степени идеалом советского героя, чем чудовищно жестокий майор Гранатуров. Но там, правда, все равно любовь красавицы немки доставалась Никитину, наверное, потому, что Никитин такой амбивалентный, а женщина любит если не пустоту, то, по крайней мере, амбивалентность, загадку. Но Княжко святой, в святого влюбиться нельзя. Тем не менее Княжко был на тот момент идеалом для Бондарева, потому что он жалеет немцев, потому что он останавливает расправы, изнасилования, потому что он пытается с ними как-то разговаривать, потому что он не делает мирное население ответственным за Гитлера, хотя оно, безусловно, ответственно. Но в том-то и проблема, что герой с совестью в 70-е годы становится не просто более привлекательным, он и более эффективен, потому что тот, у кого нет этого второго дна, тот предаст и предаст, и всегда это объяснит.

Помните как, собственно, вся советская проза, весь советский фольклор, вся тогдашняя кинематография стояли на том, что чем человек сложнее, тем он ненадежнее, его надо все время упрощать, заставлять работать, невежество лучше всего вообще. Быков пошел против этой тенденции, и поэтому «Сотников» был великой книгой.

Как всякая великая книга, она в каком-то смысле повторила в своей судьбе собственную фабулу. История была такая: повесть называлась «Ликвидация» сначала, написана она была в 1969 году по-белорусски, Быков всегда писал по-белорусски. Ее взяли в Белоруссии в «Литературный журнал», взяли, и стали мариновать, печатать не стали, это было слишком поперек тренда. И тогда Быков отправил ее, сам перевел на русский язык замечательно, он все-таки по-русски писал с удивительной скорбной, я бы сказал, причитающей мелодикой белорусской прозы. Он ее отправил Твардовскому. Твардовский сказал: «Да, берем». А в феврале 1970 года он позвонил Быкову и сказал: «Я вынужден уйти из журнала. Надеюсь, что вы после этого заберете повесть». Быков сказал: «Если я заберу повесть, я ее не напечатаю больше нигде и никогда». Твардовский повесил трубку.

Быков всю жизнь себя корил за эту минуту слабости, но повесть вышла в пятом номере «Нового мира» за 1970 год, и в 1971-м вышла отдельной книжкой. И, собственно, с того момента ее и стали знать, потому что тираж «Нового мира», как вы помните, тогда неуклонно сокращался, а в 1971-м «Сотников» был напечатан и стал сразу же хитом советской прозы. Никогда Быков не мог себе простить, что он не забрал книгу из журнала, потому что по его самурайской этике надо было забирать. Он говорил даже, что я поступил, как мог бы поступить Рыбак, я руководствовался пользой, мне казалось, что важно эту вещь напечатать. Но я, например, в этой ситуации все-таки Быкова оправдываю полностью, потому что, скажу вам честно, если бы он протянул чуть дольше, то в 1971 году «Новый мир» эту вещь бы уже не взял, а так после журнальной публикации ей был уже проторен какой-то путь.

Правда, даже после журнальной публикации «Мертвым не больно» — это страшнейшая вещь, вещь о советских начальниках, которые толпами гнали людей на смерть — эта вещь не была отдельной книгой издана, Быкову пришлось ждать вторую половину 80-х. Но он, всю жизнь себя коривший за этот позор, он никогда себе не простил, что он поссорился с Твардовским в самое страшное для него время. Но он не мог же понять, что Твардовский в это время был и сам болезненно обидчив, потому что он-то потом понял, простил, он не имел на Быкова никакого зла, но он в тот момент был страшно уязвим, как человек с содранной кожей, и он действительно этим куском кожи не мог ни к чему прикасаться. Для него было это предательством. Но, к счастью, конечно, сейчас уже ясно, что Быков действовал единственно возможным образом. То, что «Сотников» был напечатан, многим людям спасло жизнь и душевное здоровье.

Впоследствии, когда появился фильм Ларисы Шепитько «Восхождение» — самый успешный из ее фильмов, многие говорили о том, что проблема действительно подменена. Наверное, подменена, потому что в фильме Шепитько Сотников — святой, и он и сделан святым, все время и его пытки показаны как страсти Христовы, и сам Плотников несколько христоподобен в этой роли. А параллели между Рыбаком и Иудой проводятся все время. Да, он, конечно, святой, а святым может быть не всякий.

А Быков, наоборот, подчеркивал будничность своего героя, его подчеркнутую негероичность, то, что всякий может быть таким, и более того, что самый жалкий, самый неудачливый, в конце концов, окажется самым героическим. Сотников — не мученик, Сотников — один из многих, и именно массовость этого образа оказалась ему так дорога. Поэтому, может быть, мы доживем еще до более точной и более приземленной экранизации этой вещи. Пока же она остается великим утешением для всех, кто позволяет себе думать, сомневаться и не позволяет загнать себя в страшные рамки грубости и простоты.