Четыре симптома «смертельной болезни» режима, готов ли Путин применить силу и станет ли Навальный бенефициаром революции

Я бы хотела начать с вашей статьи, которая была опубликована в The New Times только что, статья, которая называется «Подвиг жестокости». Так или иначе, мы тут все, как можем, отмечаем, вспоминаем юбилей революции, который вчера состоялся. И в блогах «Эха Москвы» вы тоже писали о том, что революции не было, потому что дату эту никто на официальном уровне не отмечает. Я бы для начала просто хотела спросить: а как бы вы хотели, чтобы ее в нынешней ситуации можно было отметить?

Я бы хотел, чтобы это был день памяти тех людей, которые сопротивлялись — юнкеров Петрограда и Москвы, участников Кронштадтского и Тамбовского восстаний. Потому что, понимаете, в революции были не только невинные жертвы, не только палачи, не только пассивные наблюдатели, которые на самом деле виновны больше всех, потому что в Петрограде было 50 тысяч офицеров. 50 тысяч офицеров. Они бы разбросали всех за 2 часа и даже без особых потерь. Но они остались дома. Они то ли не решились, то ли не поняли, то ли что. Но были герои. Петроградские юнкера, дети практически, мальчики, которые вступили в совершенно безнадежный бой, абсолютно безнадежный, и они были первыми жертвами в Голутвинском рву, их первыми расстреляли.

Вообще на самом деле, если вспоминать этот день не просто как день тектонического разлома, как день памяти жертв, которых было более 1 миллиона, а еще там был этот позитив, там были герои, вот эти мальчики, прежде всего, которые сопротивлялись. Вот я бы хотел, чтобы им отдавалась дань памяти, прежде всего.

Мы вернемся еще к этим юнкерам и к тому, почему эта история забыта и почему нет такого рода памяти сохраненной. Поскольку каждый раз, когда заходит разговор об истории, я страшно сопротивляюсь тому, чтобы класть ее на полку прошлого, она имеет прямую завязку на то, что происходит сейчас. Я хотела вам задать такой вопрос: совершенно понятно, почему не отмечают, казалось бы, юбилей революции, потому что непонятно, как это событие вспоминать и на какую идеологическую полку его положить. В течение 70 лет советской власти это был великий праздник, и власть напрямую наследовала большевикам, и сейчас власть не понимает, кому она наследует.

И, соответственно, если она вспоминает юнкеров, то она очень резко от революционеров тем самым отмежевывается. Если это у нас жертвы, если это благородные люди, которых мы вспоминаем, то кто у нас насильники и мятежники — это совершенно понятно. С одной стороны, вроде революционеров, в принципе, не любим, потому что была Болотная, был Майдан, и нарушителей стабильности мы не приветствуем, а с другой стороны, все-таки полностью отречься от этого наследования тоже как-то неудобно. Вот они оказываются в безвыходном положении.

Ну конечно. Смотрите, ни одна революция не достигает своих целей полностью. Liberté, égalité, fraternité тоже, конечно, не достигнуто. Но в нашем государстве отказались от целей революции. Понимаете, революция ставила определенные цели: не знаю, общественная собственность, еще чего-то, вся эта ерунда. И от всего этого на самом деле отказались, поэтому они никак вообще понять не могут. Кроме того, они очень боятся вспоминать о революции, потому что они самой революции боятся все время. Не зря же сделали Росгвардию, не зря же президент сказал, что он не допустит «цветной революции» и так далее. Они этого боятся, они чего-то знают, чего мы с вами не знаем. А кроме того, юнкера — это плохой пример для современных людей, поэтому они очень боятся этого.