Андрей Кончаловский: «Я согласен с императором Александром: у России два союзника — армия и флот».

Режиссер о новом фильме «Рай», «движухе» в России, и о том, почему он перестал быть западником
Человек под Дождем
12:52, 20 сентября
Поддержать программу
Поделиться
Вы смотрите демо-версию ролика, полная версия доступна только подписчикам
Скидка 16%
4 800 / год
5 760
Попробуй Дождь
480 / месяц
Уже подписчик? Войти Купить подписку

Комментарии

Скрыть

Последний фильм Андрея Кончаловского «Рай» был удостоен Серебряного льва Венецианского кинофестиваля за лучшую режиссерскую работу, а также фильм был выдвинут от России на «Оскар». В интервью Антону Желнову режиссер объяснил, почему он перестал быть западником, почему государства в нашей жизни должно быть больше, почему у него нет ощущения застоя, и почему мы живем в гораздо более свободной стране, чем на Западе.

Желнов: И мы сегодня в гостях здесь в фойе театра Моссовета, где в эти дни Андрей Кончаловский показывает свою чеховскую трилогию. Андрей Сергеевич, здравствуйте.

Кончаловский: Здравствуйте.

Желнов: Начнем мы, естественно, разговор с поздравлений.

Кончаловский: С чего хотите.

Желнов: С Венеции, да. Вы пять раз участвовали в конкурсах Венецианского фестиваля, и уже который раз приезжаете с большим призом, «Серебряный лев» сейчас. И многие, кто видел картину, и я, к сожалению, буду ждать февральского проката, отмечают, что она неожиданна от вас, не похожа на ваши предыдущие работы, что в некотором смысле это такой манифест и какое-то стремление к итоговому высказыванию. Чем это обусловлено, если вы согласны с этим?

Кончаловский: Первое, сразу говорю. Какое итоговое? Вы что, с ума сошли? Никаких итоговых нет. Можно сказать, что я начал новую кинематографическую главу своей работы с «Белых ночей», потому что опыт «Белых ночей» в какой-то степени первый раз был мною испробован в «Асе Клячиной» в 60-е годы, и потом он как-то был вытеснен другими поисками в другом направлении, поиском определенных художественных приемов. Но язык, он по идее должен развиваться, наверное, потому что кино — искусство все равно молодое. Мы еще до конца, я думаю, не осознали силу образа со звуком в том смысле, что движущееся изображение со звуком — это абсолютно магическая формула, которая может, с одной стороны, быть абсолютно девальвированной как бумажные доллары, а может быть как кусок золота. Тут очень многое завязано.

Желнов: Но для вас «Рай» все-таки стал какой-то...?

Кончаловский: Я почему это говорю? Я говорю потому, что мне очень интересно сейчас заниматься, работать, рассказывая историю, пытаться найти другой взгляд на все, что происходит в кадре, и что мне хочется, чтобы зритель почувствовал. Это абсолютно для меня новый этап в жизни, и попытки, я не знаю, как снимать больше, раньше я точно знал, как снимать, и у меня был художественный метод, которым я 50 лет снимал. А теперь я, когда отказываюсь от этого всего, то...

Желнов: От всего — от чего?

Кончаловский: От того, как надо снимать кино, как нас учили и как...

Желнов: А вы отказались?

Кончаловский: Абсолютно.

Желнов: В работе над «Раем»?

Кончаловский: Нет, отказался я в «Белых ночах», и это продолжается, я не знаю, как снимать в том смысле, что если раньше мне было очень просто снимать любую сцену, особенно 10 лет назад, уже 45-летний опыт работы, в общем, все понятно. А сейчас, когда приходишь и смотришь на все глазами ребенка, то абсолютно... Это сложно, это сложный процесс, и меня это чрезвычайно увлекает. Отсюда возникает ощущение у них, что абсолютно новое для меня... «Белые ночи» — тоже новое для меня, потому что артисты не играют, а живут, и мы не знаем, чем окончится сцена. Но, может быть, я догадываюсь, но не знаю точно. И этот поиск он дает другие результаты, как в этой картине.

Желнов: А вы сознательно этот метод, который уже, казалось, за долгие годы наработали, обрушили, да?

Кончаловский: Да, я просто отказался от него. А чем это заменилось? Вы понимаете, новые технологии...

Желнов: Да, больше вы стали, может быть, кинодокументалистом в смысле наблюдений, то, что была попытка...

Кончаловский: Документалисты снимают что видят. Мы должны организовать жизнь, а жизнь должна быть организована. И даже если это не артисты, а люди с улицы, если это львы и леопарды, и дети, они же по-другому себя ведут, правда, чем артист, который выучил текст и работает. Поэтому это определенный метод, который я сам еще сформулировать не могу, но получаются неожиданные результаты, и эти результаты мне очень интересны, потому что я, прежде всего, смотрю сам кино, готовый признаться, что я проиграл, что не получилось что хотелось. И такой поиск очень дает много энергии другой совсем режиссеру, человеку уже, который как бы знает все про кино. Только казалось, что я ничего не знаю про кино. Почему? Новые технологии, которые дают сейчас возможность. Вы снимаете на камеру, понимаете, это фотокамера практически.

Желнов: Фотоаппарат.

Кончаловский: Фотоаппарат, а есть еще меньше, есть вот такие. А свет не нужен, не нужно вообще ничего, можно снимать ночью. То есть настолько стало легко само производство, техническая сторона: лихтвагены, камера, пленка — ничего не надо, можно снимать 40 минут без остановки или час можно.

Желнов: Вам проще стало от этого работать либо, наоборот, это такая угроза технологическая?

Кончаловский: Нет, это просто дает другие возможности для съемки, когда камера тяжелая, когда она не должна передвигаться, ей тяжело, рельсы, когда света мало, 10 минут только бобина и прочее. И здесь вы можете поставить час, и никто вам не будет говорить: «Пленка идет, пленка идет, деньги-деньги». Можете стоять час, она может быть включена, ты можешь пробовать так, сяк, а потом вообще сказать, уйти с площадки. Понимаете, когда можно уйти с площадки и сказать артистам: «Делайте что хотите, я пошел чай пить», потом получается фантастический результат, смотришь. А может ничего не получиться, и это другой метод, который мне очень интересен.

Желнов: Я понимаю, что запрещенный прием, но какой у вас сейчас любимый фильм из своих? Я знаю, что вы скажете, что не пересматриваете и т.д., но тем не менее.

Кончаловский: Я сейчас, мне трудно, мне так трудно сказать. Я люблю смотреть на зрителей, которые смотрят мои фильмы сейчас, а не фильмы. И, конечно, когда есть у зрителя реакция, то мне кажется, что это правильная реакция, то, наверное, да, это. Но я думаю, что наиболее важная оценка картин сегодня — это насколько удачно у меня происходит передача сути через изображение со звуком. Так сложно говорить — передача сути, потому что суть такая сложная вещь, она словами не выражается как музыка. Поэтому ценность каждого кадра может быть только в том случае высока, когда режиссер жесточайшим образом отбрасывает все, что он не хочет видеть в кадре. Это очень интересная вещь. Чем меньше кадров, тем выше цена их.

Желнов: Да, математика. Поскольку тема войны для вас оказалась важной и в «Рае», и до этого вы снимали про Чечню, как вы сейчас, не сейчас, а последние годы реагируете на то, что происходит на Украине, то, что происходит в Сирии? И ожидали ли вы, что станете снова свидетелем времени, когда в лексиконе, в риторике появятся снова слова «изоляция», «санкции» и т.д.?

Кончаловский: Ну что? Во-первых, война неизбежна вообще в мире, это же наивно думать, что будет время, когда не будет войн.

Желнов: В век фейсбука не будет войн, да.

Кончаловский: Нет, войны будут неизбежны, потому что существуют разные этнические проблемы, различные политические, социальные, масса разных проблем и абсолютно разные представления о том, какой должен быть мир. Но сегодняшняя ситуация, я прихожу к выводу, что она неизбежна, потому что рушится определенная система, которая нам казалась всем единственной стратегической дорогой — это система такого европейского развития из доминанты англо-саксонской философии. И она вдруг рухнула нафиг. А кому это нравится в англо-саксонском мире? Поэтому когда я смотрю, когда американцы говорят про нас, что русские хотят изменить существующую систему, они просто не говорят существующую англо-саксонскую систему — это остается в скобках, а просто существующая система. Да, сейчас происходит колоссальный сдвиг, когда русские говорят, что они по англо-саксонской системе жить не хотят, но не только они, и китайцы тоже, и вообще большинство в мире не хочет жить по этой системе, просто она работает только в одну сторону, это ворота в одну сторону. Я, будучи долгое время вообще таким активным, можно сказать, я был западником, сейчас я по-другому абсолютно отношусь к миру.

Желнов: А что случилось? Когда этот перелом произошел, изменение вашего отношения к Западу?

Полный текст доступен только нашим подписчикам
Уже подписчик?
Дождь в вашей почте
Нажав кнопку подписаться, я соглашаюсь получать электронные письма от телеканала Дождь и соглашаюсь с тем, что письма могут содержать информацию рекламного характера.
Дождь в вашей почте
Нажав кнопку подписаться, я соглашаюсь получать электронные письма от телеканала Дождь и соглашаюсь с тем, что письма могут содержать информацию рекламного характера.