Ольга Романова и Мария Алехина о том, за что теперь любого можно лишить УДО

И почему в СИЗО запретили материться

В СИЗО заключенным запретили ругаться матом. Мера половинчатая: в колониях и тюрьмах лингвисты в погонах материться еще разрешают. Но языковые новшества — лишь самый резонансный пункт из десятков суть в том, что арестованным запрещено принимать любые предметы друг у друга, и что не менее важно, лекарства с воли без назначения тюремного врача. Не нужно быть специалистом, чтобы предсказать вспышку туберкулеза и ВИЧ инфекции. Подробности рассказали глава правозащитной организации «Русь Сидящая» Ольга Романова и Мария Алехина, сооснователь портала «Медиазона» и экс-участница группы Pussy Riot.

Лобков: Для чего действительно это нужно?

Романова: Во-первых, всегда нужна имитация бурной деятельности, а ФСИН этим славится. А во-вторых, и в самых главных, вообще ужесточается, мы видим с вами, все. А мат — такая штука удобная, если нельзя человека лишить каких-то минимальных не то, чтобы привилегий, минимальных удобств, внести ему какое-то взыскание в карточку, лишить его УДО, напугать его этим, вы знаете, за мат очень легко это сделать. Сказал такой такое-то слово. Ты же не ходишь с диктофоном, с чем-то еще. Трудно очень доказать. Хотя мата в тюрьме особенно нет. Вернее, его там очень много, но матерятся в основном сами сотрудники, они говорят только на этом языке. И матерятся хозяйственная часть, хозобслуга, шныри, вот самая низшая каста заключенных, они да, они говорят на мате. А люди серьезные, я имею в виду криминальный мир, они не считают, у них другая философия, это ниже их достоинства говорить матом.

Сагиева: Вопрос Марии. Маша, расскажите, как вообще эта мера будет применяться? То есть если ты сидишь и довольно прилежно, не ругаешься, например, то тебя также могут лишить условно-досрочного освобождения? Или например, если грязная одежда? Или например в камере грязно, при том, что ты там не один сидишь, тоже лишаешься УДО?

Алехина: Ну да, то есть на самом деле это абсолютно такая же мера, как принятие, допустим, пунктов статей, по которым можно влепить нарушение за незастегнутую пуговицу или за плохо застеленную кровать. Это мера, позволяющая сотрудникам действительно с легкостью записать в характеристике любого из осужденных, что он отрицательно характеризуется. Но мне хотелось бы поставить акцент на том, что сейчас в том случае, если допустим, те меры, которые предписаны законом, который назывался «Законом садистов», будут приняты, то за такие нарушения, то есть нецензурная лексика, плохо заправленная кровать, незастегнутая пуговица, можно будет не только отрицательно охарактеризовать осужденного, но и применять к нему такие меры, как электрошок, например. И вот это действительно чудовищно. А также мне хотелось бы подчеркнуть, что если действительно сейчас подписан закон о том, что все лекарства с воли запрещены, то это фактическое убийство осужденных, потому что в колониях отсутствует медицина, отсутствует большинство врачей и отсутствуют лекарства. Я находилась в колонии березниковской, на территории которой находится туберкулезная больница. То есть по сути на территории колонии находятся, содержатся осужденные…

Лобков: Да, но я хотел бы уточнить, что все-таки речь идет о СИЗО, но и в СИЗО люди могут находиться очень долго, пока приговор пересматривается, рассматривается. Они могут годами находиться в СИЗО. И эти правила на них распространяются. Правильно я понимаю?

Алехина: Разумеется, это так, да. Но в СИЗО так же и наказание отбывают осужденные. Если они там остаются.

Лобков: У меня вопрос к Ольге. Ольга, меня в этих правилах насторожила одна вещь под названием электрочайник. Как бы не казалось это гуманным, но мы понимаем, что это фактически провокация суицида, потому что вообще электричество в таком открытом виде, потом не надо быть доктором Ганнибалом Лектором, чтобы представить себе, для чего можно вообще в отношениях неуставных между заключенными использовать эти электрочайники. Вам не кажется, что вообще это какая-то настораживающая вещь?

Романова: Электрочайник — это благо. Вообще во многие СИЗО чайники уже пускали, наряду с кипятильниками. Вообще суицид можно совершить чем угодно, а уж мойку, в смысле лезвие, достать в тюрьме нет проблем. Конечно, в тюрьме большая задача, скорее, — выжить. А что касается запрещенных предметов, вы знаете, во многих зонах, да и в тюрьмах, вот сейчас морозы, и во многих тюрьмах очень холодно, не топят. Там знаете как делают? Там берут старую пустую батарею, наливают туда воду, в батарею, и вставляют кипятильник. Вот греются так. А все предметы разрешенные. Во-первых, сами понимаете, это опасно, во вторых, сколько это жрет электричества, а все можно, пожалуйста. Так что электрочайник, дай-то бог.

Сагиева: Ольга, а как вы думаете, зачем запрещают принимать лекарства с воли?

Романова: Вы знаете, лекарства с воли давно уже не берут. И надо входить в очень большие ухищрения, специальные отношения с врачами, с начальниками, чтобы взяли хоть что-нибудь. Вообще всегда передача любого самого простого лекарства — это огромный правозащитный подвиг, или подвиг родителей, подвиг жен. Это всегда какое-то усилие невероятное. Любое лекарство, включая аспирин.

Лобков: Мария, скажите, пожалуйста, есть ли возможность, вот это все-таки не закон, принятый Госдумой, а это все-таки внутриведомственная инструкция. Есть ли возможность ее оспорить? Есть ли возможность добиться ее отмены? Нужно ли это делать?

Алехина: На самом деле все учреждения: СИЗО, колонии, они как раз работают согласно внутриведомственным приказам, приказам Минюста. Это главный закон там. Никакая ни Конституция или что-то подобное, а именно внутриведомственные приказы. Оспорить их... В принципе можно их оспорить. В Европейском суде по правам человека можно оспорить все, что угодно. Вопрос заключается только в том, что, учитывая политическую ситуацию, скорее всего, мы скоро не будем нуждаться в том, чтобы…

Лобков: Россия не нуждается теперь в Совете Европы,поскольку Конституционный суд решил, что уголовно-правовая система России абсолютно автономна. Так что это уже не вариант, как я понимаю. Да, Ольга?

Романова: Даже дело не в этом. Вы знаете, я совсем недавно была в зоне в Нижнем Тагиле, ментовская зона №13. и после того, как я там посмотрела и много чего увидела, мы поехали сразу к прокурору. Прямо сразу к прокурору по надзору. И сидит такой дядька по фамилии Кузнецов Владимир Викторович, дядька такой к шестидесяти, вот он прокурор Нижнего Тагила по надзору. И мы говорим: «Вы знаете, там вот это безобразие, это безобразие, а еще адвокатская переписка вскрывается». Говорит: «Ха, да вы законов не знаете. Адвокатская переписка должна вскрываться». Знаете, мы просто обалдели, потому что это вот открываешь уголовно-исполнительный кодекс, статья 91, «запрещено вскрывать». Люди вообще не читают законов собственных, по которым они 40 лет надзирают за зонами. Он 40 лет, этот дундук, надзирает за зоной, он ни разу закон не открывал. Он вообще его ни разу не открывал. Поэтому инструкция ведомственная такая, сякая, оспоренная, Конституционный суд, межгалактическая прокуратура, им по фиг! Я вас уверяю.

Лобков: И последний вопрос. Меня очень удивило, что вот, действительно, мат запрещен в СИЗО, а вот список не прилагается. Это значит, что фактически за любое слово можно будет штрафовать? Вот вы сказали «на фиг» например. А мне, как надзирателю тюремному, показалось, что вы говорите по фене.

Романова: Ну да, я думаю, что можно говорить хотя бы и словами Пушкина и Лермонтова, все равно. Вы знаете, мне кажется, что слово «отнюдь» выбесит любого тюремщика гораздо больше, чем какое-нибудь другое простое слово. За «отнюдь» точно можно схлопотать.

Лобков: Да, благодарю вас. Это была Ольга Романова, глава правозащитной организации «Русь сидящая» и правозащитник Мария Алехина. О нововведениях в тюремном ведомстве, которые запрещают теперь арестованным материться, а также разрешает им иметь электрочайники.

 

Фото: РИА Новости

Комментарии (0)
Другие выпуски