Похмельная лекция Дмитрия Быкова: почему глубину русской души можно познать лишь с похмелья

31 декабря 2017 Дмитрий Быков
25 605

Дмитрий Быков рассказал, почему похмелье, быть может, единственный ключ, которым можно раскрыть русскую душу — ту, что «аршином общим не измерить».  

Доброе утро, дорогие друзья. Мне почему-то кажется, что эту лекцию вы должны смотреть утром, потому что посвящена она проблеме похмелья. Как учит нас Виктор Пелевин, прибегнем к методу хитрого человека: зажмем нос, представим себе фруктовый сок, а выпьем все-таки спиртного, ну, чтобы как-то избыть чудовищные воспоминания о вчерашнем.

На самом деле именно похмелье, вы не поверите, и есть конечная цель опьянения. Мне говорили об этом два профессионала: Аки Каурисмяки в телефонном интервью, человек, который из поэтики алкогольного опьянения сумел в общем сделать новый киноязык, и Михаил Ефремов, с которым меня часто сводит жизнь. Вот от Ефремова-то я и услышал откровение — мы пьем ради того, чтобы утром, в мучительный час трезвости, увидеть себя и свою жизнь со стороны.

Похмелье — это очень тонкое состояние. В те времена, когда я еще пил, не как сейчас, по глоточку легкой шампанеи, а так, более-менее как все, тогда я понимал с утра, что вот этот миг трогательного, бесконечно слезливого покаяния, которое всех настигает, это и есть самый существенный источник творчества. Я даже писал в те годы:

Как мы одни, когда вполне трезвы!

Грызешь подушку с самого рассвета,

Пока истошным голосом Москвы

Не заорет приемник у соседа.

Это было такое, знаете, чувство, что все напрасно, что сам ты перед всеми виноват, и одновременно какое-то в этом было, понимаете, трогательное, сентиментальное, почти до слез, желание всех обнять, у всех просить прощения. Ведь человек с похмелья, он никогда не суров, не жесток, он всегда растроган, а уж когда похмелится, он и просто счастлив и готов обнять весь мир.

Тема похмелья в русской литературе всегда была сильнее темы опьянения, наверное, потому что в состоянии опьянения русский писатель не пишет, а в состоянии похмелья пишет очень часто.

Безумных лет угасшее веселье.

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Но, как вино — печаль минувших дней.

В душе моей чем старе, тем сильней, —

сказал Пушкин, который, уж наверное, чаще других это состояние испытывал, как знаком ему и легкий летучий хмель, и тяжкое утреннее раскаяние.

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

А Толстой, Лев Николаевич, которому это состояние было еще более знакомо, говорил, а надо не печальных, а постыдных, так оно будет вернее.

Надо сказать, что у Некрасова тема вина почти всегда трактовалась как трагическая. Конечно, «не водись-ка на свете вина, тошен был бы мне свет», но покаянное похмельное раскаяние — это интонация и «Рыцаря на час», и «Современников», всех основных некрасовских произведений, когда утром стыдно, страшно вспомнить то, что было накануне.

Я больше скажу, Венедикт Ерофеев, который оставил, наверное, самые пронзительные строки о похмелье, он объяснил нам, почему это происходит.

«О, гнуснейшее, позорнейшее время в жизни моего народа — время от закрытия магазинов до рассвета!», — вот как он описывает это состояние: «О, эта утренняя ноша в сердце! О, иллюзорность бедствия! О, непоправимость! Чего в ней больше, в этой ноше, которую еще никто не назвал по имени? Чего в ней больше: паралича или тошноты? Истощения нервов или смертной тоски где-то неподалеку от сердца? А если всего этого поровну, то в этом во всем чего же, все-таки, больше: столбняка или лихорадки?»

Другие выпуски
Популярное у подписчиков Дождя за неделю