«Мы превращаемся в конкурирующие за ресурсы или власть лагеря». Лекция нобелевского лауреата по литературе Кадзуо Исигуро

Если бы вы случайно встретили меня осенью 1979 года, у вас были бы небольшие трудности с тем, чтобы охарактеризовать мое социальное положение или даже расу. Мне было 24 года. У меня были японские черты лица, но, в отличие от большинства японских мужчин, которых можно было встретить в Британии в те дни, у меня были волосы до плеч и висячие усы в бандитском стиле. Единственный акцент, различимый в моей речи, был акцентом тех, кто воспитывался в южных графствах Англии; порой он сменялся апатичным сленгом эры хиппи. Если бы мы заговорили, мы смогли бы обсудить голландскую тактику «тотального футбола» или последний альбом Боба Дилана или, возможно, год, который я провел, работая с бездомными в Лондоне. Если бы вы упомянули Японию и спросили о ее культуре, вы могли бы различить нотки раздражительности в моем голосе, в то время как я объявлял бы о своей неосведомленности, поскольку не был в этой стране  — даже по случаю праздника — после того, как уехал из нее в возрасте пяти лет.

Той осенью я прибыл с рюкзаком, гитарой и переносной пишущей машиной в Бакстон (Норфолк) — маленькую английскую деревню со старой водяной мельницей и ровными фермерскими полями вокруг нее. Я приехал в это место, поскольку меня приняли на один год постдипломного курса «Литературное творчество» в Университете Восточной Англии. Университет находился в десяти милях, в соборе города Норидж, но у меня не было машины и моим единственным способом добраться туда был автобус, который ходил только один раз утром, один раз в обед и один раз вечером. Но это, как я вскоре обнаружил, не было большой трудностью: мое присутствие в университете требовалось в основном не чаще двух раз в неделю. Я снял комнату в маленьком домике, принадлежащем мужчине тридцати лет, от которого только что ушла жена. Без сомнений, для него дом был наполнен призраками его разрушенных мечтаний — или, может быть, он просто избегал меня; в любом случае, я не видел его целыми днями. Другими словами, после бурной жизни, которой я жил в Лондоне, здесь я столкнулся с необыкновенной тишиной и уединением, в которых я превратился в писателя.

Фактически, моя маленькая комната не отличалась от классического чердака писателя. Потолки были клаустрофобически наклонены — хотя, если я вставал на цыпочки, из моего единственного окна открывался вид на вспахиваемые поля, простирающиеся вдаль. Там был маленький стол, поверхность которого почти полностью занимала моя пишущая машинка и настольная лампа. На полу, вместо кровати, был большой прямоугольный кусок промышленной пены, который заставлял меня потеть во сне даже во время обжигающе холодных ночей в Норфолке.

Именно в этой комнате я внимательно изучил два коротких рассказа, которые написал летом, размышляя, были ли они достаточно хороши, чтобы показать моим новым одноклассникам. (У нас был класс из шести человек, которые собирались раз в две недели). В тот момент жизни я сделал немного набросков художественной прозы, заработав свое место на курсе радиоспектаклем, отвергнутым BBC. На самом деле, когда мне исполнилось двадцать лет, я твердо решил стать рок-звездой, а свои литературные амбиции открыл только недавно.

Две истории, в которые я всматривался, были написаны в панике в ответ на новость о том, что меня приняли на университетский курс. Одна из них была о жутком групповом самоубийстве, а другая — об уличных боях в Шотландии, где я провел некоторое время в качестве работника социальной службы. Они были не так уж хороши. Я начал новую историю, о подростке, который отравил свою кошку, как делали и другие в Великобритании. Затем, однажды ночью, на моей третьей или четвертой неделе в этой маленькой комнате, я обнаружил, что начал с новой упорной силой писать о Японии — о Нагасаки (городе, где я родился) времен последних дней Второй мировой войны.

Я должен заметить, что это стало для меня неожиданностью. Сегодня преобладает убеждение о том, что это практически инстинкт для целеустремленного молодого писателя со смешанным культурным наследием — исследовать свои «корни» в работе. Но это было далеко не так. Мы все еще находились на расстоянии нескольких лет от взрыва «мультикультурной» литературы в Великобритании. Салман Рушди на тот момент выпустил только одну книгу и был еще неизвестен. На вопрос, кто был ведущим молодым британским писателем того времени, люди, возможно, назвали бы Маргарет Дрэббл; из более старших писателей — Айрис Мердок, Кингсли Эмис, Уильям Голдинг, Энтони Берджесс, Джон Фаулз. Иностранцы, такие, как Габриэль Гарсиа Маркес, Милан Кундера или Борхес, читались в крошечных количествах, их имена были незнакомы даже любознательным читателям.

Таков был литературный климат в тот ень, когда я закончил первую японскую историю. С чувством открытия важного нового направления я начал задаваться вопросом, нельзя ли рассматривать это отступление как потакание своим желаниям и не нужно ли мне быстро вернуться к более «нормальной» тематике. Только после немалых сомнений я начал показывать эту историю, и я до сих пор глубоко благодарен моим однокурсникам, моим наставникам, Малькольму Брэдбери и Анджеле Картер, а также романисту Полу Бейли — писателю, преподававшему литературу в университете в том году — за их определенно обнадеживающие отзывы. Если бы они были менее позитивными, я бы, вероятно, никогда больше не писал о Японии.

Как бы то ни было, я вернулся в свою комнату и писал и писал. Всю зиму с 1979 на 1980 год, а также весну, я практически не разговаривал ни с кем, кроме как с пятью сокурсниками, деревенским бакалейщиком, у которого я покупал сухие завтраки и почки ягненка, на которых я существовал, и с моей девушкой Лорной (сегодня она моя жена), которая приезжала ко мне каждый второй уик-энд. Это была не сбалансированная жизнь, но за эти четыре месяца или пять месяцев мне удалось написать половину моего первого романа A Pale View of Hills (в русском переводе «Там, где в дымке холмы» — прим. Дождь), который также рассказывал о Нагасаки в годы восстановления после падения атомной бомбы. Я иногда вспоминаю, как в этот период размышлял о некоторых идеях для коротких рассказов, действие которых происходит не в Японии, только чтобы увидеть, как мой интерес к ним пропадает. Эти месяцы были важны для меня, поскольку без них я, вероятно, никогда не стал бы писателем. С тех пор я часто оглядывался назад и спрашивал: что со мной происходит? Что это была за особенная энергия? Мой ответ заключался в том, что именно в этот момент своей жизни я стал заниматься делом сохранения. Чтобы объяснить это, я должен вернуться назад.

Я приехал в Англию, когда мне было пять лет, с моими родителями и сестрой. В апреле 1960 года мы приехали в город Гилдфорд, графство Суррей, находящийся в богатом «поясе биржевых маклеров» в 30 милях к югу от Лондона. Мой отец был ученым-исследователем, океанографом, который приехал работать в британском правительстве. Механизм, который он изобрел, кстати, сегодня является частью постоянной коллекции в Музее науки в Лондоне.

Фотографии, сделанные вскоре после нашего прибытия, показывают Англию ушедшей эпохи. Мужчины носят шерстяные пуловеры с V-образным вырезом и галстуками, у автомобилей все еще есть подножки и запасное колесо сзади. The Beatles, сексуальная революция, студенческие протесты, «мультикультурализм» были уже за углом, но было трудно поверить, что Англия, в которую приехала наша семья, могла об этом подозревать. Встретить иностранца из Франции или Италии было достаточно выдающимся событием — не говоря уже о японце.

Наша семья жила в тупике из двенадцати домов, где заканчивались мощеные дороги и начиналась сельская местность. Это было менее, чем в пяти минутах ходьбы от местной фермы и дороги, по которой шли ряды коров. Молоко доставлялось на телеге лошадьми. Картина, которую я живо помню с первых дней своего пребывания в Англии — ежи, симпатичные, колючие, ночные существа, многочисленные в этой стране, раздавленные автомобильными колесами ночью, лежащие на утренней росе, аккуратно сложенные у дороги в ожидании сборщика мусора.