Это шторм. Специальные корреспонденты Елена Костюченко и Юрий Козырев ведут прямой репортаж из «красной зоны» 52-й клинической больницы Москвы

29 апреля 2020
19 971

Дождь в рамках проекта «Синдикат-100», который объединяет российские независимые СМИ, полностью публикует репортаж корреспондентов «Новой газеты» Елены Костюченко и Юрия Козырева из московской больницы №52, где лечат больных коронавирусной инфекцией. 

52-я больница — одна из самых больших больниц Москвы — практически первая в России включилась в битву с коронавирусом. С 29 февраля она принимает пациентов с COVID-19. С марта — регулярные телемосты с американскими, немецкими и китайскими врачами. Сейчас в больнице 794 пациента с пневмониями, у 547 подтвержден коронавирус, из них в реанимации — 108. Здесь работают 642 врача, 976 медсестер и 74 санитара — все, кроме сотрудников родильного дома при больнице. Некоторые приехали помогать из регионов, медсестрами пришли дети из медицинских колледжей и ВУЗов. Для медиков организованы гостиницы, построено быстровозводимое общежитие. Почти всем пришлось переквалифицироваться.

Вся больница сейчас — одна большая красная зона.

Фото: «Новая газета»

Проходная 8.05

Женщины без следов косметики. Девушка в хиджабе, парень c серьгой в толстовке AC/DC, парень с велосипедным шлемом под мышкой, мужчины с очень короткими стрижками.

— Доброе утро!

— Доброе утро!

— То показывать, то не показывать. Ну смотрите.

— У нее лимфома, ей вообще опасно у нас появляться.

— (Киргизская речь.)

— Тебя бог накажет.

— Я кровь сдавать в первый корпус.

— До свидания!

— Я б вас не пустила.

— Как вы там?

— Крепимся. На то мы и ОРИТ (Отделение реанимации и интенсивной терапии — Ред.).

— Вам вообще там не очень.

— Здрасьте!

— Здравствуйте!

— А я в 16-й корпус.

— Ё-мое, каждый раз одно и то же.

— Почему ты не купишь Cherokee? Cherokee — «Бентли» в хирургической одежде. И недорого.

— Донор. Донорство.

ОРИТ-7, ординаторская. Реаниматологи после суточного дежурства передают пациентов другой смене. Фото: Юрий Козырев / «Новая газета»

Раздевалка. 8.15

Чтобы зайти в красную зону, надо пройти через раздевалку. Надо снять с себя все до нижнего белья, потом одеться заново. Сначала — пижама: серая мягкая футболка и белые хлопчатобумажные брюки на завязочках. Потом — «тайвек», или СИЗ (средство индивидуальной защиты — Ред.): белый пластиковый комбинезон. В разных больницах его зовут по-разному. Встречаются модификации — желтый или противочумной костюм. Желтый не рвется, но в нем не дышит тело, и все надеются на белый. На рукавах — петельки под пальцы, если их нет — нужно сделать дырку в рукаве. Сверху натягиваются перчатки, в них нужно заправить рукава. Потом — бахилы поверх кроксов. Потом — шапочка на волосы и очки. Надо проверить, чтобы очки плотно прилегали к щекам, лбу, переносице. Их затягивают по максимуму у зеркала, отсюда — неизбежный пролежень на носу и возможные синяки на щеках. Потом — маска-респиратор. Важно, чтобы резинка не давила на уши, иначе смену проведешь с обжигающей болью. Сверху — капюшон тайвека. У горла он застегивается на липучку. С этого момента человек готов к смене.

Мужчины и женщины переодеваются вместе. Есть тема для обсуждения — видимая от проходной очередь из скорых. «Я ответственная, я сразу поняла, что мне ***», — говорит немолодая женщина. Еще с сегодняшнего дня больница начинает принимать доноров плазмы, переболевших COVID-19. В крови скапливается титр антител, плазма становится лекарством для тяжелых больных. В больницу пообещали поставить тесты для врачей, и переболевшие надеются, что смогут стать донорами.

Всего в больнице переболело 24 сотрудника.

На шкафчиках — переводные картинки, как в детсаду. Mass Effect, снежинки, мишки, ежики, постеры с актерами. К приклеенной летучей мыши кто-то пририсовал клыки.

— Девчонок хотели забрать в первую кардиологию. Звонили раз 20. Мы не отдали.

Девушка с косами вокруг головы наклеивает на нос пластырь. И еще один.

— А пашут-то все, и ЛОРики, и хирургия.

Ссутулившаяся пожилая женщина сидит на лавочке без сил. Ее смена закончена, надо встать.

Девушка жадно выпивает глоток воды и с сожалением смотрит на бутылку. Натягивает маску, становится неузнаваемой.

Закидывает на плечо рюкзачок, выходит.

Кабинет главврача, 10.00

Марьяна Анатольевна Лысенко хмуро смотрит из-под маски. Она пришла на работу в 7.00. Потом в реанимации мне скажут, что накануне она отвечала на сообщения в час ночи. Она сама реаниматолог и в ОРИТах ее зовут «Марьяна» — без панибратства, а как свою. Рядом с телефоном лежит гарнитура — чтобы отвечать на звонки в грязных зонах, не поднося телефон к лицу.

Главврач Марьяна Анатольевна Лысенко и заведующая ОРИТ-7 Елена Викторовна Филимонова осматривают пациента. Фото: Юрий Козырев / «Новая газета»

Она говорит:

 — Группа препаратов, которыми мы лечим COVID, она почти вся ревматологическая, начиная с плаквенила. Противовирусный препарат только один, это калетра. А все остальные — это все биологические или таргетные препараты, которые применяются при различных системных заболеваниях. Механизм их действия заключается в том, что они блокируют вот эту реакцию организма на вирус, цитокиновый шторм, который вызывает поражение легких, респираторный дистресс-синдром. И поэтому мы ищем возможности применять препараты, блокирующие или рецепторы, или периферические цитокины, которые могут повлиять на вот это неблагоприятное развитие болезней. Именно оно губительно.

Это иммунная реакция на этот вирус. Он по какой-то причине вызывает очень серьезную агрессию. Многие вирусы это делают — и H1N1. А здесь вирус вызывает еще дополнительные несколько видов расстройств, в том числе расстройств системы свертывания крови — и мы видим, что есть нарушения свертываемости у этих пациентов. И в совокупности оно более агрессивно течет в части случаев, чем даже грипп H1N1, который унес достаточно много жизней. А с другой стороны, есть категория пациентов, которая совершенно без проблем переносит эту инфекцию. И единственной проблемой является очень частая потеря обоняния. Это такой очень частый симптом, который очень тревожен для пациентов, потому что это очень непривычная ситуация — не чувствовать запахи. А больше ничего, собственно, и не беспокоит. Ну там небольшая температура, это не всегда. Но в то же время есть люди, которые по полной программе страдают. Тяжело очень переносят, и есть фатальных много исходов. Понятно, что люди, у которых много сопутствующих заболеваний, особенно подвержены неблагоприятным последствиям заражения. Но и есть ряд молодых людей…

Видимо, есть какая-то генетическая не то чтобы предрасположенность к этому вирусу, а какая-то категория людей, к которым он особенно зол. И пока мы не понимаем, за что это можно ухватить. Потому что совсем наукой ради науки нам сейчас некогда заниматься. Есть куча народу, которая занимается серьезной большой наукой. Мы практической наукой занимаемся, а они — большой. Найдут, наверное, они какие-то интересные вещи. И нам многое можно делать быстрее. Попробовать иной метод — это всегда очень долгий труд, с доказательствами разных уровней, плюс еще есть законодательная база, которая не имеет отношения к науке. И в общем, получить такую возможность очень много чего пробовать, экспериментировать, в том числе офф-лейбл — это редкая возможность. Поэтому, конечно, она очень интересная, безумно интересная. Хоть это звучит, наверное, кощунственно.

Приемное отделение, 11.00

Люди в белых костюмах похожи на привидения. Все двигаются очень быстро. По коридору грохочут каталки.

В день приезжают чуть больше ста пациентов. «Но то густо, то пусто».

Сейчас скорых пока три, но каждый раз, когда отъезжает машина, тут же подъезжает следующая.

Приемное отделение. Фото: Юрий Козырев / «Новая газета»

— Я запретила пускать больше чем одну скорую в приемное, — говорит завотделением Марина Валерьевна Черемухина. — Образуется толпа, а COVID не у всех.

За 3 часа приняли 14 пациентов. Давление, пульс, сатурация, температура, кровь, мазки, КТ, ЭКГ, анализ мочи. Сбор анамнеза.

Девушка приступает к опросу. Патимат — написано на спине тайвека. Маленькая черная сумочка, обязательные кроксы украшены черно-золотыми цветами. Я вижу ее ухоженные брови, а больше не вижу ничего.

Она спрашивает женщину в платке на голове. Под платком нет волос.

 — Сколько дней кашель с мокротой?

— Три дня.

 — На вопросы отвечаем громко. Сколько дней слабость?

 — Всегда!

 — Сколько дней?

 — Шесть дней.

— Головная боль, диарея, насморк — да, нет?

 — Дело в том, что после химиотерапии…

 — Была боль в горле? Боль в мышцах? Кровохаркание?

 — Что?

 — Кашель, кровь была?

 — Да. С носоглотки.

 — То есть ответ положительный, Людмила Александровна. Потеря вкуса и обоняния?

 — До сих пор.

Женщина не глядя ставит подписи. На ее толстовке написано Goddess — богиня. Ее пересаживают в инвалидную коляску, на ее место садится мужчина с пакетом в руках.

— Нет у меня группы, я только заболел.

— Хоспис, — тихо говорит фельдшер регистратору. Фельдшер без защиты, но в маске.

 — Нету у меня родственников никого.

— И соседей нет?

 — Таких, чтобы позаботились, нет. Контактов нет. Никуда не выхожу, кроме 40-й больницы.

 — Температура?

 — В больнице 38,9, потом 38. Пять дней температура и головные боли. Я больше не терплю.

— Хорошо, — говорит Патимат.

— Вас что, интересует только мой диагноз?

— Да, — говорит Патимат. — Только ваш диагноз. Конечно.

— Рак прямой кишки, после операции.

— Чувство нехватки воздуха?

— Нет.

— Боль в горле?

— Нет.

— Потеря чувства обоняния?

— Нет.

— Пускайте скорую! — кричит регистратура.

— Каталка сейчас будет, — отзываются из коридора.

Приемное отделение. Смотровая. Фото: Юрий Козырев / «Новая газета»

Мужчину перекладывают на каталку, открываются ноги в трофических язвах.

— Здрасьте! — говорит женщина с беспокойным лицом, обнимая новогодний пакет. — Задыхаемся немножко, скоро сдохнем.

— Снимаем варежки, бабушка, — говорит Патимат.

— У нас заболела вся академия. Вы — моя любимая больница.

— Она здесь лечилась недавно, — подтверждает регистратура.

— Скорая, скорая!

— Наверх на реанимацию!

— Вы знаете, в какой ОРИТ вести? Нам надо дождаться ответственного реаниматолога.

Женщину увозят в смотровую. Она плачет оттуда.

 — Вчера был диализ 4 часа…

— Давайте мы вам поможем.

— Хорошо, хорошо, хорошо.

— Теперь дышите, просто дышите, не разговаривайте.

— Сатурация 96, COVID сомнителен, там скорее всего бактериальная пневмония.

 — Я боюсь, я боюсь!

 — Реанимироваться.

 — Пойдемте со мной на КТ.

 — Сейчас я отдам вас сопровождающему

 — Вы приезжали пару лет назад, да? Она с кислородом.

 — Работайте, разжимайте кулачок.

Патимат спрашивает следующую женщину:

— А COVID?

— Подтвержденный, 14-го числа в Москве. У меня уже все стадии.

Кожаная обувь, пакетик Л'Этуаль и сумка, лицо закрыто маской до бровей.

— Самотек, распоряжение главного врача.

 — За последние 14 дней с кем-то контактировали?

 — Вы будете добираться до дома с помощью нашей машины.

 — Какое сегодня число?

— Лихорадка есть у тебя?

— Вы в Коммунарку с температурой приезжали?

Девушка в полной защите опрыскивает стены, воздух вокруг себя и входит в облако.

 — У вас последние КТ были в Коммунарке?

 — Заключение есть.

 — Заключение есть? Господи, четвертый раз подхожу уже. Надо же подготовиться. Вот, все вам прекрасно сделали доктора из Коммунарки.

 — Полегче стало? Не разговаривайте.

 — 10 дней Коммунарка. Меня выписали и отвезли в санаторий. Мне там плохо стало, я открыла окно, только так и дышла. В Алтуфьево санаторий, я не знаю какой. Сказали, COVID не подтвержден.

— Масочку вам надо надеть на носик, на носик. Вот так вот личико закроем…

 — Да черт знает что!

 — Давление 110, температура есть.

 — Шейку можно вашу?

 — Вот здесь ваша подпись, фамилия, инициалы.

Фельдшер в простой футболке и в респираторе забегает в отделение. Кричит:

 — Мы стоим здесь просто так, что ли? Уважение надо иметь!

 — Пойдемте!

Приемное отделение. Фото: Юрий Козырев / «Новая газета»

Парень с хипстерским рюкзаком, в желтом костюме растерянно озирается по сторонам.

— Давайте поговорим быстренько. Аллергия есть на лекарства?

— Нет.

— Сколько дней было, когда вы температурили?

— Громче говорите, я не слышу.

— А кашель сухой или влажный?

— Слабость постоянная?

— Чувство нехватки воздуха? Головокружение?

— Направо, доктор.

— Вы что гремите?

— Вначале муж заболел… У мужа COVID подтвержден.

— Азитромицин, калетру один день пила. Амоксиклав, метронидазол, флоксацин…

— Ноги на подставочки ставьте. Это просто коляска, не пугайтесь.

— Я сейчас буду показывать, как принимать скорую помощь, — гремит Марина Валерьевна. — Никто, видимо, не умеет. Потому что надо принимать последовательно, а не вот так вот. Сейчас бы не было потока! А вот эта мешанина мне не нравится.

Фельдшеры скорой помощи в фирменных футболках и в легких масках довольно смотрят от стойки регистратуры.

— Позвоните его жене.

— Пульсоксиметр никто не видел?

— Я сейчас выкину отсюда все ваши бумажки!

Терапевтическое отделение, 12.40

Ревматологи Алена Игоревна Загребнева (в желтом) и Зинаида Юрьевна Мутовкина консультируют врачей. Фото: Юрий Козырев / «Новая газета»

Зинаида Юрьевна Мутовина, заведующая отделением ревматологии, сидит над компьютером в окружении десятка врачей. Перед защитными очками она держит обычные, пытается настроить фокус. У нее сильный минус и непереносимость линз. Алена Игоревна Загребнева — главный внештатный ревматолог Депздрава и врач больницы — в желтом тайвеке сидит рядом. Так получилось, что главные лекарства против коронавируса — ревматологические. Обе консультируют терапевтические отделения — врачей, которые в мирное время были хирургами, офтальмологами, гинекологами, кардиологами. Сейчас всем пришлось стать инфекционистами.

Раньше это было отделение для кардиологических больных с острым инфарктом миокарда. На подоконниках цветут орхидеи. На экранах крутятся черно-белые вихри КТ.

Для общего удобства КТ-специалисты договорились о «стадиях» COVID-19. От единицы — единичного очага пневмонии, до четверки — «легкие в фарш».

— Резко отрицательная динамика. Это то, что было, это то, что стало. С четырех часов вечера даем антибиотик, со вчера комбинацию поменяли, но вот...

— К. отпускаем сегодня домой. А., у которой пролежень, теперь небо и земля, офигительно, и Б. выскочила из комы.

Медбрат со шнурками из капюшона тайвека шепчет: «Провода — это чтоб повеситься, если что не так».

— На кислороде держит 99%. 17-го нормально, 18-го нормально, 19-го нормально. Вот так посмотришь, вообще ничего не увидишь. А эти штуки ковидные заполняют другие отделы.

— Соберись и борись? Давай еще кислород попробуем?

— Хочешь что-то мощнее?

— Ш. У него лейкоциты 2,8. Хуже стала сатурация. Это то, что у нас было. То, что у нас сегодня стало. Стало больше воспаления. Мы парацетамол расходуем ведрами.

— Мася, скажи уже — у нее температура какая?

— Не было температуры ниже 37.

— Если выше 39 лихорадит, со штормом не справляется. Если ниже, по данным исследований, сможет пережить лихорадку.

— М. — она сохраняет лихорадку?

— М. — мальчик или девочка?

— Это муж с женой, им 80 лет. Ей не давали калетру, потому что предсердие в анамнезе, но она продолжает лихорадить — до 38.

— К. Температура 38,5. У нее одышка. Наши КТ описали 2-ю степень. На калетре с плаквинилом. Заболела числа 11-го, выше 38 и 3 не было.

— Она плохо дышит сатурацию.

— Она крупная?

— Нормальная, худенькая.

— Субъективно она стабильна.

— Б. — избыточная масса тела, болеет до 37. Вчера поступила, стала задыхаться.

— Насчет лимфопении нарастающей… КТ пишет 2, но не очень у нее хорошее.

— Давайте понаблюдаем? Она субъективно не тяжела.

— Олумиант. У меня осталось полторы пачки.

— Ш. Работает — генеральный директор.

— Без кислорода сатурация 91. Калетра, сохраняет лихорадку, антибиотики.

— Моча?

— Не будем сейчас решать, завтра будет Сергей Сергеевич.

— Сколько больных при лечении плазмой?

— По нашему корпусу будет пять и очень много в ОРИТе.

— Эффект встань и иди — от плазмы. Вечером прокапал, утром выписал.

Ревматологи Алена Игоревна Загребнева (в желтом) и Зинаида Юрьевна Мутовкина консультируют врачей. Бывшее отделение для кардиологических больных с острым инфарктом миокарда. Фото: Юрий Козырев / «Новая газета»

Девушка набирает на айфоне сообщение в медицинский чат.

Айфоны откликаются на руки в резиновых перчатках, это стало приятным открытием пандемии.

— Она хорошенькая? В медицинском смысле?

— Она вполне.

— Вроде легонькое КТ. Пока смотрим, ждем переломный момент.

— М. — анурия, 47 лет. Диагноз — гипертоническая болезнь.

— И. Елизавета, 36-я палата. Обсыпало ночью ее. Аллерголог считает, что это крапивница. Получила эфлейру. 72 часа не даем ничего. Сыпь, меня беспокоит сыпь. Сыпь с субботы, с утра.

— Зинаида Юрьевна, опишите.

— Большой люфт между эфлейрой и сыпью. Считаем, что крапивница. А так, все что угодно может быть.

— Если аллергологи считают, что крапивница, это крапивница. Они сейчас очень настороже в связи с ковидной сыпью. Они скорее в ковид запишут, чем скажут, что это их.

— Дексазон. Можно ли вылечить дексазоном?

— Я — офтальмолог. Я понятия не имею.

— COVID-2 плюс тяжелая сердечная недостаточность.

— Интерлейкин-1. Можно взять на интерлейкин-6. Там есть плазма?

— Ему годов 87, огромное сердце. Я бы его лечила пока стандартно.

— К. — его не хотят брать домой родственники. Рак мочевого пузыря, сахарный диабет. 61 год. Хронический лимфолейкоз. Он очень страшен. С 3 по 8 апреля COVID-1, а потом с 16 апреля – 38,5, и поднималась каждый день. Давайте подключать социальные службы.

— Т. Сергей — молодой больной, субфебрильная температура, а КТ-2.

— На барии 8 человек, никто из них не лихорадит.

— Есть больная с КТ-1. Низкая сатурация, с рецидивом лихорадки. Вес очень большой. Фракция сахарная. Растут тромбоциты, растут лейкоциты.

— С метипреда как уйти? Как уйти нам полностью с гормона? Давали 1000 метипреда, а потом 150.

— Какая погода! — девушка смотрит в окно.

— Как вы шли?

— Тысяча, тысяча, пятьсот, сто двадцать пять.

— Дальше 120, 90, 60, 0.

— Б. — 37,1, низкая сатурация, не надо лечить, надо набраться терпения.

— Ему вообще 73 года, С. А жена его ребенка родила в 60, представляете? Одышка, сатурация по кислороду. Он дышит одним легким, второго нет.

— Пациент поступил с 1-й степенью, вахтой работал, в Москве живет в общежитии. Куда его выписывать?

Зинаида Юрьевна говорит:

— Я не успеваю отдохнуть. В гостиницу переехала еще в конце февраля. Но до октября сил хватит, наверное. Я крепкая. Вопрос политический еще. Нефть ничего не стоит. Значит, будет вопрос экономического характера. А так, чем строже карантин, тем ближе мы будем к выходу. Ухань пережил 71 день, мы готовы 71 день поработать. Больше готовы.

Зинаиде Юрьевне 31 год. Ее младшему сыну — 1,5 года. Она не видела его два месяца. Она говорит: «Когда я его увижу, мы полюбим друг друга заново».

ОРИТ-7. Центр ЭКМО, 13.10

Руководитель Центра ЭКМО Михаил Валерьевич Кецкало тестирует ирландскую подушку. Фото: Юрий Козырев / «Новая газета»

Кецкало Михаил Валерьевич — бывший военврач, и это чувствуется сразу. Он прошел вторую чеченскую, затем служил в госпитале Вишневского. Вышел в чине подполковника.

В 52-й он возглавил центр ЭКМО. Отделение делал «сам, под себя». Он гордо показывает калошницы из ИКЕИ, которые он приспособил под расходные материалы, и мусорки из ИКЕИ, «которые лучшие».

Он открыл это отделение в апреле 2018 года.

Сейчас он забирает самых тяжелых пациентов по всей Москве.

ЭКМО — экстракорпоральная мембранная оксигенация — это последняя соломинка, крайняя надежда. Если легкие не работают даже на ИВЛ, остается вывести кровь наружу — и насытить ее кислородом принудительно, без участия легких и сердца.

Он рассказывает, что раньше ЭКМО применялось только в трансплантологии, но прямо сейчас применяется для острой дыхательной недостаточности. Кецкало составил техкарту, по которой ЭКМО оплачивается по ОМС. Это очень сложный, очень дорогой метод, но он позволяет спасти 50% тех, кто не может дышать даже на ИВЛ.

Он говорит про работу в условиях пандемии:

 — Условия такие экстремальные, но достаточно комфортные у нас, в отличие от других учреждений. Мы имеем дело все-таки не с особо опасной инфекцией. Это не чума, это не лихорадка Западного Нила. Все-таки это патогенность № 2.

Я с самого начала не ношу защитные очки, надевал я их два или три раза на инвазивные манипуляции. То есть на интубацию трахеи и на ассистенцию. Для того чтобы действительно предупредить попадание аэрозоля, еще есть шлемы специальные — экраны обычные, то, чем мы работаем с болгаркой на даче. Но я всегда ношу свои обычные очки. Чтобы самому рефлекторно не захотелось чесать глаза.

В нашем деле главное при пандемии — это правильно организовать рабочее пространство. Правильно организовать зоны отдыха. Зоны там, где ты можешь снять маску и выдохнуть. Это очень важно. Потому что когда мне звонят из других стационаров, где люди сидят по 12 часов безвылазно в грязных зонах, в респираторах и в очках 12 часов. Это невозможно. Без выхода в туалет, без питья и без еды. Это издевательство.

У нас очень много больных моложе 50, и часть больных моложе 40. Но опять же, это ввиду того, что мы специализированное отделение. А старикам ЭКМО, к сожалению, не показано.

Сейчас мы проводим клинические испытания нового препарата для лечения именно коронавирусной инфекции. Он называется кевзара. И мы стали таким центром, где этот препарат исследуется, проходит клинические испытания. Официально, законно, все полностью сертифицировано, одобрено и, естественно, с согласия пациентов все это делается. Уже первые итоги применения, использования препарата показали его, во-первых, эффективность, а во-вторых, минимум побочных эффектов, в отличие от другого препарата, тоцилизумаба.

Как отличаются эти пневмонии при ковидах от тех же гриппозных? Тут мягкие легкие, которые достаточно пластичные и хорошо раздуваются, но при этом в них не происходит газообмен. То есть не происходит переноса кислорода из воздушной среды в среду крови. В отличие от пневмоний при гриппе — там легкие действительно очень жесткие, это толстостенный воздушный шарик, который тяжело раздуть.

Реаниматолог Денис Петрович Павлов смотрит на пациентку. ОРИТ-7. Фото: Юрий Козырев / «Новая газета»

Необходимо всегда пытаться не садить человека на аппарат ИВЛ. Севший на ИВЛ садится на 2‒3 недели, проходит через трахеостому, через все другие возможные осложнения, включая внутрибольничные инфекции. К сожалению, здоровья это ему не прибавляет. Поэтому отсрачивать, извините за это слово, отсрачивать и отсрачивать. Но опять же, знать себе меру. Если мы видим избыточную работу дыхания, мы видим изменение цвета кожных покровов, что он просто становится синим и фиолетовым, нарушение ментального — тогда, конечно, ИВЛ, без сомнения. Ну вот мои коллеги из Первой городской больницы — они тоже сейчас стали работать по ковиду — описывают точно такие же случаи, которые видел я. Человек разговаривает с вами, у него легкая одышка. Он дышит, но у него вдох 20‒22 раза в минуту. У него сатурация 80. Ему сделали этот волшебный препарат, тоцилизумаб, посмотрели эффект, через 12 часов человек начинает восстанавливаться. Да, его кладут в положение на живот, в прон-позицию. И они не посадили его на аппарат ИВЛ, и он стал чувствовать себя неплохо и начал выздоравливать. Вот в чем парадокс. А те, которые попадают на аппараты ИВЛ, они ведут себя безобразно. То есть совершенно не так, как хотелось бы. Они не реагируют ни на что, на все наши маневры, кроме одного — прон-позиция.

Если человек долго лежит на животе, на лице образуется пролежень.

Михаил Валерьевич показывает ирландские подушки для подбородка и лба, которые сделали мейкеры — люди с 3D-аппаратами.

Он говорит, что для смягчения подушек придумали подкладывать силиконовые прокладки для бюстгальтера.

Михаил Валерьевич ложится лицом на подушки, описывает свои ощущения и отправляет видеоотчеты в телеграм-канал. Сейчас к мейкерам подключился Реутовский завод средств протезирования и сделали «вполне рабочий вариант». «У нас лучшие люди в стране. Теперь я точно знаю».

ОРИТ-7, 14.00

Здесь самые тяжелые пациенты, не только в больнице — по всей Москве.

Сейчас их 13. Одиннадцать из них на аппаратах ИВЛ, пять — на искусственной почке.

Кроме пациента Лехи, заболевшего перед самой пандемией свиным гриппом в Танзании, все из них — COVID+.

Им от 26 до 70-ти.

Реанимация разделена на несколько залов. Солнечные лучи из единственного незавешенного окна пробивают коридор насквозь. За шторой спрятаны иконы двух Матрон и Святого Пантелеймона.

Голые люди, прикрытые простынями, лежат на койках. Тела пятнами залиты фиолетовым антисептиком — подсушиваются неизбежные ранки и пролежни. Кровавые тряпочки у губ – от гепарина кровь не сворачивается, из носа течет. Их ребра механически поднимаются усилиями ИВЛ. Почему-то взгляд все время возвращается к татуировке на руке молодой женщины, оплетенной трубками. На предплечье — сова.

Денис Петрович Павлов, на груд