НАРИНСКАЯ И РЕВЗИН. Проект «Последний адрес»: нужно ли отделять жертв государственного террора от палачей и удастся ли договориться с властями

Что мешает авторам проекта найти общий язык?

Ревзин: Есть проект «Последний адрес». Это место, откуда людей забирали во времена репрессии и уводили на расстрел. Идея заключается  в том, чтобы на этом доме или рядом с этим домом поставить табличку «Вот такой-то здесь был тогда-то арестован и тогда-то расстрелян». Имя, дата ареста и расстрел. Таких по Москве расстрелянных и реабилитированных – 30 тыс. человек. Этот проект придумал Сергей Пархоменко по образцу  аналогичного немецкого проекта. Там речь идет о холокосте. У нас с Сергеем Пархоменко много разных расхождений – он за Навального, я нет, он не видел вообще никаких достоинств в том, что делает Собянин, я видел, вообще, мы по многим вопросам с ним не согласны – но мне кажется, что это такая вещь, которую нужно сделать. Вообще, такой проект, когда невозможно сказать «нет». Надо сказать «да», тут нет возможности отказаться.  Я всех призываю в нем участвовать. Я попросил Аню, чтобы мы об этом поговорили, просто чтобы рассказать об этом. Этих людей расстреляли, от них остались только имена и адреса, и не попытаться что-то для них сделать было бы неправильно.

Наринская: Как ни странно, практически никто из моих близких, родственников, или предков близких, если можно так сказать, не пострадал во время сталинских репрессий, во всяком случае, смертельно не пострадал, не был расстрелян. Зато вся семья моего отца была расстреляна в аэропорту «Румбула» под Ригой, когда вошли туда немцы, когда фашисты расстреливали евреев, и, может быть, поэтому, а может быть не поэтому, а просто по-человечески увековечение памяти невинно убиенных – первостатейная общественная задача. И сейчас, поскольку Гриша много рассказывал мне про этот проект «Последний адрес», у меня есть какое-то невероятное чувство, что все эти прекрасные интеллигентные люди, которые собрались, чтобы сделать этот проект, который, мне кажется, просто необходим, не договорятся, потому что у них будут разные мнения по каким-то мелочам. И как мы ни о чем не можем договориться практически, так и об этом мы опять же не договоримся, и этот проект станет жертвой этого отсутствия общественного договора в его широком и узком понимании. Этого, по-моему, просто нельзя допустить.

Ну, что, Гриша, как я понимаю, ваш комитет или инициативная группа по установлению табличек собралась тут недавно, и вы спорили 9 часов о том, как это сделать. И причем спорили не о том, как добиться, а просто по каким-то составляющим проекта. Для меня это загадка. Как это может быть?

Ревзин: Это очень больная тема. С одной стороны, кажется, что когда мы собрались, что, вообще, все ясно.

Наринская: Давай сначала ты расскажешь, что за проект.

Ревзин: В 1996 году такой немецкий художник, общественный деятель Гюнтер Домениг придумал на месте, откуда уводили евреев в момент Холокоста, в мостовую монтировать кубики размером 10х10х10 см (латунные, они прямо монтируются в булыжник), где имя, дата ареста и лагерь. И с 1996 года он это ставит, это превратилось в общественное движение. Идея в том, что любой человек, родственник или сосед около этого дома может… Есть такая структура, которая получает деньги на изготовление этого кирпича, это стоит недорого, порядка 120 евро, и если деньги перечисляются, то автоматически…

Наринская: А кем они перечисляются? Людьми?

Ревзин: Человек заходит на сайт, отмечает, что он это готов сделать, есть единый дизайн, эта штука изготавливается и монтируется.

Наринская: И мы тоже хотим, чтобы люди сами просили?

Ревзин: Да, мы тоже хотим, чтобы люди сами это делали, а как иначе?

Наринская: Если я хочу увековечить так людей, которых я знала, или семьи, которых я знала, сколько…?

Ревзин: У нас же нет такого дизайна, мы еще не договорились, но, в принципе, должны быть суммы сопоставимые. 120 евро там, значит, порядка 5 тыс. рублей, может, немного дороже, но вокруг этого должно быть. И есть, с другой стороны, какая-то помощь со стороны государства, потому что нужна та структура, которая занимается…

Наринская: Сначала нужно разрешение.

Ревзин: Понятно, что должно быть постановление правительства Москвы, поскольку речь идет только о Москве.

Наринская: Вам не кажется, что вам просто сразу скажут «нет»? Правительство Москвы, в частности.

Ревзин: Во-первых, оно еще не сказало нет. Но мне кажется, что когда мы сегодня говорим, что «кровавый режим», и «он такой кровавый», то меня от этого коробит. Потому что вот кровавый режим.

Наринская: Меня точно также дико раздражает, что это «новый 37-ой год». Это абсолютное безобразие.

Ревзин: Да, так нельзя. Все-таки сегодняшняя власть довольно сильно дистанцирована от...

Наринская: Однако позволь… Все-таки я как прокурор дьявола скажу тебе, что все действия «Мемориала», например, разрешены. Например, этот день, который называется возвращение… Я, безусловно, хожу туда, и читаю, и каждый раз расстраиваюсь, и все такое, но они совершенно изолированы. Это частное предприятие какого-то частного фонда, которое преследуется у нас так или иначе (там шли проверки и так далее, может, не в той его части, которая занимается Сталиным, но в других частях). Это абсолютно все-таки частное изолированное мероприятие. У нас нет никакой большой волны возвращения имен или каких-то памятных мероприятий или какого-то общего московского дня репрессий, когда все бы вспоминали и по телевизору бы это показывали. Нет этого.

Ревзин: Если мы сразу загоняем этот проект в конфронтацию с властью, то вероятность того, что ничего из этого не выйдет, повышается. Мне кажется, что этот проект не имеет прямого осуждения или поддержки нынешней власти. Это вообще не про это.

Наринская: А ты уверен, что власти тоже так кажется?

Ревзин: Я бы очень хотел, чтобы ей тоже так показалось, по крайней мере, поскольку это по смыслу так, то мне бы хотелось этот смысл донести до власти.

Наринская: Мы говорим только о сталинских репрессиях. Например, в 70-е годы тоже многих людей посадили, но мы их поминать тоже собираемся или нет?

Ревзин: Это такой вопрос…

Наринская: Это важный вопро