Телеканал Дождь временно приостанавливает свою работу

МАКЕЕВА. Русская идея и русская душа Владимира Путина

17 апреля 2014 Мария Макеева
40 504
Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено иностранным средством массовой информации, выполняющим функции иностранного агента, и (или) российским юридическим лицом, выполняющим функции иностранного агента.

Русские щедрее душой, чем другие народы. «На миру и смерть красна» – в этой поговорке основы нашего патриотизма. Владимир Путин в 4-х часовой прямой линии дал, среди прочего, понять о том, что думает об общенациональной идее и русской ментальности – несмотря на то, что большую часть времени посвятил не России, а Украине.

Мария Макеева обсудила увиденное и услышанное с харьковским журналистом Евгением Масловым, с журналистом из Краматорска Андреем Романенко, а также с политологами Александром Морозовым и Борисом Макаренко.

Макеева: Насколько вы внимательно наблюдали за выступлением Путина и что из него вынесли для себя, для той ситуации, в которой вы сейчас находитесь, как и ваши соотечественники?

Романенко: Последнее время вашего президента я не могу слушать долго и внимательно, потому что меня это ужасно раздражает, у меня бывают не очень хорошие мысли, поэтому полностью его выступление я не смотрел, я успел только прочитать некоторые выдержки, в том числе и на вашем сайте. Ничего принципиально нового, что бы ни говорил Владимир Владимирович за последние годы, в этой речи не прозвучало. Риторика остается  прежней, все тезисы подтверждаются: «мы строим великую Россию». Строим в основном за счет расширения, включения новых и новых исконно русских земель путем легкой корректировки истории, вспоминая какие-то уже давно забытые названия вроде Малороссии, древнерусское государство вместо привычной всем Киевской Руси. То есть по большому счету ничего нового украинцы для себя не услышали. В принципе, не услышали и ничего обнадеживающего.

Макеева: А на какой вопрос вам важно было бы услышать ответ Путина? Может быть, вы что-то ожидали или хотели бы услышать, но это не прозвучало?

Романенко: Мне хотелось бы услышать конкретный ответ на вопрос «Что дальше?» и самое главное «Зачем?» Зачем России настолько увеличивать территорию? Зачем России принимать новые земли, новых людей, большинство из которых не очень стремятся в Россию, честно говоря. Зачем все это? Ради чего? Почему нужно смотреть наружу, а не внутрь себя?

Макеева: Присоединим к этой беседе Евгения Маслова, радио «Новая волна», Харьков. Скажите, насколько вы внимательно слушали выступление Путина, и насколько вам важно было узнать, что думает по поводу украинской ситуации Владимир Путин сейчас?

Маслов:  Я господина Путина слушал крайне невнимательно, десять минут. За это время я услышал примерно 50 раз слово «русский». 3,5 часа ответов и вопросов – это слишком для меня. Я смотрю трансляции и текстовые, то, что мне интересно. Комментировать господина Путина я не хочу, потому что ничего нового я не услыхал, к сожалению. А что касается русской идеи, которая прозвучала: там была одна из, на мой взгляд, пафосных трендов по поводу пылесоса (это я запомнил) и по поводу русской души, русской идеи. Я не хочу перевирать, цитаты можно найти в интернете, но я задумался, потому что это еще одна попытка определения, что такое национальная русская идея. Это, наверное, главное из тех 3,5 часов общения господина Путина с народом.

Макеева: Мы сегодня как раз очень много говорим – о русской идеи в новом преломлении и о цели, о которой говорил Андрей. Я сегодня спрашиваю у зрителей, есть ли у Российской Федерации идеология, потому что  идеология – это все-таки государственное дело. Вас спрошу немного иначе. Как вы понимаете для себя какую-то глобальную итоговую цель, которую преследует Российская Федерация ? Как это видится из Украины?

Романенко: Мне кажется, что сейчас глобальная цель российских властей – собрать российскую империю. Желательно в тех самых лучших границах  - Финляндии, части Европы. Зачем это приращение империи исключительно территориями, а не какими-то материальными благами, современными технологиями, новым уровнем жизни своих граждан, абсолютно непонятно. Такое ощущение, что Россия, живя в 21 веке, действует какими-то категориями века 16-го, когда завоевать новую губернию было проявлением молодецкой удали,  и именно за это любила вся страна своего правителя. Мне кажется, пока вся национальная идея крутится вокруг этого.

Макеева: Евгений, как считаете вы?

Маслов: Ничего же нового, по большому счету, не возникло в смысле определения русской национальной идеи. Потому что то, что широта души и так далее – я же думаю, что не обсуждали-то, наверное, перед этим ни господина Чаадаева, ни Соловьева.

Макеева: Но все терминологии оттуда. Так и есть.

Маслов: На самом деле это переназвание того, что было уже русской идеей – православие и народность. Вот эта штука, которая снова возникла. Мне кажется, что это главная возможность каким-то образом поднять этот дух, но поднять на старой абсолютно идее, которая немножко даже поднатаскалась.  Гордиться нужно чем-то, а гордиться православием и народностью, что это основа какой-то… Я говорил бы, по большому счету, не о русской идее, а об украинской. Потому что две большие разницы.

Макеева: А какая украинская? В чем разница?

Маслов: Мне не очень удобно, я живу в Харькове, я поликультурный человек, для меня нет проблем говорить на украинском, русском и даже немножко на английском, поэтому я не очень хочу обсуждать русскую идею, потому что это все-таки право россиян ее обсуждать.

Макеева: Нет-нет, Евгений, поэтому для вас я немного переформулировала вопрос, во-первых. Во-вторых, если вы сравните украинскую идею и русскую идею – это будет как раз самое оно. Скажите, в чем разница?

Маслов: Русская национальная идея в желании увидеть что-то такое там за пределами этой русской идеи, там слово «свобода» нет, просто нет. Там есть какое-то счастье, благополучие, есть хорошие люди, желание и стремление. Слово «свобода» нет. А в украинской идее, как ни странно, слово «свобода» присутствует почти всегда. Знаете пословицу «Моя хата с краю, ничего не знаю» украинскую? А знаете, что в ней на самом деле есть смысл свободы?

Макеева: И какой же? Истолкуйте.

Маслов: Свободы права выбора собственного. Любой человек, который гордится тем, что он часть огромного населения, огромного геополитического образования, часть толпы, утрачивает свою индивидуальность. Беда такая случается обычно.

Макеева: Андрей, вы согласны с  этим? Украинская идея – как идея свободы основная. И даже такое толкование пословицы «Моя хата с краю, ничего не знаю». Честно сказать, впервые его слышу, но это интересно.

Романенко: «Моя хата с краю» - это именно пересказ отношения украинцев. Мы не хотим лезть в высокие материи, не хотим владеть всем миром, для нас главное спокойствие в своей хате, пусть она даже стоит где-то там, на окраине этого поселка. И я хочу добавить к этому, что во многом сейчас благодаря России, такой позиции  российского руководства у Украины не только появилась эта национальная идея. Ее приняло большинство украинцев, и большинство украинцев готово за нее сражаться. Это произошло буквально за два-три месяца. Я думаю, что мой земляк не даст соврать, что два-три месяца, перед Новым годом на территории Донецка и Харьковской областей, юга, востока никогда не было столько украинской символики, столько украинских патриотов. Я всю свою жизнь идентифицировал себя русским. Когда начались эти события в Киеве, я понял, что я украинец, мне ближе это мировоззрение, возможность бороться за свои права и свою счастливую жизнь.

Макеева: Я спросила у зрителей ДОЖДЯ и в твиттере, хочу также вам адресовать этот вопрос, есть у Российской Федерации в данный момент идеология, и как ее можно описать в двух словах?

Макаренко: К счастью, нет. Во-первых, это запрещено Конституцией. У нас много чего запрещено Конституцией, тем не менее, в жизни бывает. Идеологии у нас нет, потому что идеология – это что-то цельное, официальное, навязываемое, преподаваемое в школах, тиражируемое. Слава Богу, эра идеологии уходит с эрой старых диктаторов. Она осталась только в Северной Корее, может быть, на Кубе. Даже в Китае ее уже не так видно. А у нас есть то, что историки и политологи, занимающиеся переходными режимами, называют «отчетливая ментальность». Это у нас было всегда. Сейчас становится гораздо больше. Это не идеология, это набор каких-то речетативов, говорилок, которые все время повторяются и уже от зубов отскакивают, а  в ушах вязнут. Это у нас есть.

Макеева: Александр, как вам видится, какая сейчас у Российской Федерации отчетливая ментальность?

Морозов: Дело в том, что Борис отчасти прав, потому что так оно и есть конституционно, и так оно было довольно долгое время, во всяком случае до 2011-2012 года можно было уверенно говорить, что у нас не только нет идеологии, но и нет и попыток ее не просто сконструировать, а сделать ее государственной и полугосударственной. Но сейчас ситуация меняется, мы все это видим. И мы должны учитывать такие события, как новый проект культурной политики Министерства культуры, на который, как вы знаете, все уже реагируют достаточно болезненно, потому что в этом документе как раз видны попытки создания некоторой единой идеологии. Это же касается и борьбы вокруг учебника истории, и вообще, мы видим, что возникает некоторое пост-крымская патриотическая идеология определенного типа, которая претендует на то, чтобы быть если не государственной, то стать «политической идеологией большинства». Поэтому мы сейчас в непростой ситуации находимся и не совсем понятно, будет ли сохранен это конституционный принцип, исключающий государственную идеологию.

Макеева: Борис, а вы считаете, ничто не движется к тому, чтобы де-юре стало так, как часто происходит де-факто, чтобы  «отчетливая ментальность» во что-то юридически-законодательное превратилась?

Макаренко: К сожалению, такому режиму, которому не хватает демократии и плюрализма, это не всегда и нужно. Нас очень многие вещи юридически не оформлены, более того, юридически оформлены прямо противоположные – демократия, свободы человека, а по практике… Вы на свой канал посмотрите. Никто не запрещал, никаких актов нет, никакой цензуры нет, а горло вам, извините, душат без всякого этого. Кто-то кому-то позвонил, кто-то кому-то намекнул, подмигнул. В идеологической сфере, к сожалению, тоже так: какие-то идеи легко проходят и на ура встречаются, а какие-то почему-то сталкиваются  с проблемами. Только что людей, которые ходили с плакатами «Нет войне!» на антивоенном марше обозвали хомячками с гнилыми зубами и призвали их чуть ли не сажать. Слава Богу, здесь у Путина хватило разума и такта одернуть и одернуть этого человека достаточно жестко. Но сегодня Путин одернул, а сколько таких же высказываний мы слышим каждый день с других  телеканалов, и там никто никого не одергивает. Так что ползучим образом и даже удобнее такому режиму это не оформлять, а действовать де-факто.

Макеева: Я все-таки далека от мысли, что наш телеканал в центре русской идеи и котла, в которой она формируется. В Википедии в статье про русскую идею есть интересная ремарка, что «сформировалась в 16 веке, выразилась в идее православной монархии, вопрос о своеобразии России и русского народа впервые поставил Чаадаев, но позитивного ответа он так и не дал». Сегодня президент Путин очень много говорил о русской идее, какая у нас идеология или отчетливая ментальность. И вдруг неожиданно привел глубокую поговорку «На миру и смерть красна». Истолковал это таким образом: «Смерть – это ужас. Что такое на миру? Это значит, смерть за свой народ, говоря современным языком, за отечество». Вы согласны с этой трактовкой этой пословицы и с выводами, которые можно из этого сделать? Мне казалось, что «на миру» - это просто публичное что-то. Возможно ли тут не негативное восприятие? Такое впечатление, что человек, рожденный в России, родился только для того, чтобы страдать.  Что-то печальное из русской идеи несется.

Макаренко: Перед этим один очень короткий комментарий. В сегодняшнем выступлении Путина, очень интересном, можно найти вещи, противоречащие друг другу. Прямо перед тем, как процитировать эту поговорку, было сказано, что и в нашем генном коде (будем надеяться, что понятие «генный код» Владимир Владимирович упомянул в переносном смысле, как скорее исторический и культурный. Он много раз говорил о том, что русская культура не на генной, не на этнической основе) в основе лежат  особые ценностные ориентиры. А часом раньше, отвечая своему слушателю в Берлине, он сказал, что у нас глубоких ценностных отличий от Европы нет. И туда, и сюда. Насчет поговорки. Сразу полез в интернет смотреть корни этой пословицы. Ничего путного не нашел, но одна из версий «На миру и смерть красна» - человека приносят в жертву богам, чтобы спасти мир, то есть село, город, деревню. Мне тут же вспомнилась Афродита и многие другие герои древнегреческих мифов, которых приносили в жертву злым богам или злым чудищам, чтобы спасти мир. Так что, каким бы ни было происхождение, здесь как раз действует другая путинская цитата про отсутствие фундаментальных противоречий между российскими и европейскими ценностями, мы основываемся на христианской культуре, на многих общих европейских корнях и уже не первый век наши образованные люди не хуже греков и европейцев знают, кто такие Геракл, Персей, Андромеда. В любой нации воинская доблесть исторически была ценностью, как и у нас. А про то, какие особые ценности у нас, наверное, ваш следующий вопрос.

Макеева: Я хочу Александру еще вопрос адресовать. Я прочитала тут полемику славянофилов и западников перед программой, чтобы освежить в памяти и понять, насколько это схоже с сегодняшним днем. Сейчас вроде тоже что-то похожее происходит. В конце концов, конфликт вокруг Украины – тоже в своем роде реинкарнация полемики западников-славяновилов. Отличий я не вижу вообще. Просвещение, соборность, цивилизация, прогресс, личность у Белинского, свобода у Герцена. Учебники трактовали это таким образом: что все эти люди пытались подойти к решению одних и тех же проблем с разных сторон, но их объединяла общая вера в высокое историческое призвание России. Как вы считаете, сейчас, что для западников, что для славянофилов, характерна ли вера  в высокое историческое призвание России? Как его  можно было бы сформулировать?

Морозов: Это описание полемики славянофилов и западников слишком неисторическое, поверхностное. Реально и славянофилы, и западники вовсе не говорили о высоком призвании России, наоборот, они проблематизировали положение России в мире. Это было вполне естественно, потому что если брать вторую половину 19 века, то это время, когда Россия обретала свое новое место в мировом концерте держав, и в этот момент действительно шли большие обсуждения. Причем, надо иметь в виду, что эти обсуждения шли еще в эпоху монархии, совершенно другом историческом контексте. Сегодняшняя полемика между сторонниками европейских ценностей для России и сторонниками особого пути, проходят уже – мы все это хорошо понимаем – в таком специальном постмодернистском и глобальном контексте. Они им