Режиссер Владимир Хотиненко о подписи под крымским письмом, трудности быть патриотом, и о том, как изменился Никита Михалков

Hard Day's Night
30 апреля 2014
Поддержать программу
Поделиться
Часть 1 (20:35)
Часть 2 (11:32)
Часть 3 (16:01)

Комментарии

Скрыть

В гостях в программе Hard Day’s Night российский режиссер Владимир Хотиненко.

Казнин: Владимир Иванович, скажите, нужно ли и будут ли делать такой крымский Голливуд в Ялте?

Хотиненко: Нужно ли? Там действительно очень подходящее для этого место, вопроса нет. Будут ли? Наверное, имело бы смысл, вообще-то говоря. Я сам много раз был там. Я там был на съемках, когда это еще был такой крымский Голливуд, я попал тогда, когда снимались «Пираты 20 века», там затапливаемые декорации стояли, там была атмосфера маленького, но Голливуда. Поэтому смысл имеет. Но всякий смысл требует денег, желаний. Так было бы, наверное, резонно, но не думаю, что все так просто.

Казнин: Вы в курсе, может, уже разговоры об том идут?

Хотиненко: Разговоры идут, но я не в курсе каких-то конкретных

Давлетгильдеев: Вам не предлагали пока возглавить, возможно, будущую киностудию?

Хотиненко: Даже если бы предложили, я не смог бы возглавить, я не то что не люблю, я не умею возглавлять что-то такое, что требует администрирования, честно говоря. Я могу возглавлять любую съемочную группу, но это не администрирование, это все сложнее. А вот так, где нужно администрировать, мне не надо такие вещи доверять.

Давлетгильдеев: Сейчас очень много говорят про Крым. Как вам кажется, какое-то патриотическое кино про Крым снимут? Вы бы взялись, например, за такое?

Хотиненко: Это как относиться к самому термину, и что под этим подразумевается. Я уже снял, его вполне можно считать патриотическим фильмом, он масштабный, это «1612».

Давлетгильдеев: Мы с вашим творчеством знакомы. А про Крым бы сняли?

Хотиненко: Там же столько событий происходило, раз Лев Николаевич написал, то Владимиру Ивановичу можно и снять.

Катаев: Владимир Владимирович написал новую историю. Про это вы бы сняли кино?

Тыркин: Наши друзья Макрицкие Наташа, как продюсер, и Сергей, как режиссер, снимают сейчас прямо фильм «Оборона Севастополя».

Монгайт: Уникальность этой картины в том, что она снимается на совместный бюджет России и Украины. Это последняя такая культурная кооперация, которая по-прежнему происходит.

Хотиненко: Я не знаю, как снимать фильмы на современные события. Если вы, как говорили, знакомы с моим творчеством, я могу снимать фильмы одновременно с событиями. У меня был такой период в моей жизни, когда я снимал одновременно с событиями. Это у меня «Патриотическая комедия» про первый путч, это «Макаров», это второй путч, «Мусульманин», это Чечня и так далее. Тогда меня стали спрашивать: «Что ты дальше собираешь снимать?». Это не пророческие, это некая одновременность мироощущения. Сейчас я не знаю, у меня нет ни темы такой, ничего, чтобы можно было про современные события снять. Плюс я не очень люблю кино, которое вдогонку, это в Америке, у них есть опыт, у них есть практика, они могут быстро написать сценарий. Они умеют снимать фильмы на современные события.

Катаев: «72 метра» были по мотивам.

Хотиненко: По мотивам, но все-таки довольно отдаленных событий и трансформированных значительно, потому что там я даже лодку делал дизельную, хотя от этого все равно было трудно избавиться, может, даже невозможно.

Монгайт: Можно я вас спрошу про фильм «Мусульманин»? Когда увидела фильм «Homeland», я была поражена, ведь это «Мусульманин». Вы видели?

Хотиненко: Ну, конечно, я современное кино смотрю, я один из самых смотрящих режиссеров.

Монгайт: По которому сейчас снимают сериал «Родина», но это абсолютно фабула «Мусульманина» - и плен, и военные, и возвращение. Резонанс невероятный.

Хотиненко: Вы видели «День сурка»?

Давлетгильдеев: Конечно.

Монгайт: Естественно.

Хотиненко: Он был снят спустя пять лет после «Зеркала для героя». И два раза придумать ход с повторением одного дня невозможно. Это я точно знаю. Это придумала Надя Кожушаная, царство ей небесное, и там было буквально заимствование.

Тыркин: Подождите, а у Брэдбери не было что-то подобного?

Хотиненко: Нет, одного дня не было ни у кого. Это Надя Кожушаная придумала, даже не я.

Монгайт: Вы входите в Патриарший совет по культуре.

Хотиненко: И в Президентский совет по культуре вхожу. Я вообще вхожу туда, где мне кажется,  я что-нибудь могу сделать.

Монгайт: Я слышала, что вы снимали фильм «Поп» при помощи Российской православной церкви.

Хотиненко: Нет, не на деньги. Я даже не продюсер, поэтому механизм добывания денег на фильм «Поп» я не знаю. Например, я был продюсером фильма «Макаров». Вы можете спрашивать, я вам расскажу, как я добывал деньги. На «Попе» я не был продюсером, я был режиссером. Я механизм добывания знаю, церковь на это не давала. Давали люди, которых, возможно, церковь просила, чтобы дали деньги на этот фильм.

Монгайт: Что вам дает участие в этих советах по культуре президентском, патриаршем? Вы говорите, что вы можете что-то сделать, что-то изменить, что вам удается?

Хотиненко: Может, это иллюзия. Дело иногда не в конкретной помощи, но там рассматриваются вопросы актуальные на сегодняшний день: вопросы культуры и взаимоотношения церкви с культурой и с обществом. Быть немножечко в курсе, в прямом контакте мне представляется интересным в любом случае. Плюс иногда принимаются какие-то решения. Понимаете, практическая целесообразность для меня, может быть, не настолько большая, сколько общение. Для меня это общение.

Монгайт: Вам не жалко времени на эти отсиживания на советах?

Хотиненко: Меня часто спрашивают, а как вообще у меня хватает времени, потому что у меня мастерская на ВГИКе, мастерская на Высших курсах, я снимаю кино безостановочно. Я привык в таком режиме, и потом эти советы собираются не часто. Может, даже к сожалению. Они раз в два года, два раза собираются. Это не часто. Я в пробке провел больше времени.

Давлетгильдеев: А советовать получается? Прислушиваются к советам?

Хотиненко: В общем, да. Если вы меня спросите, насколько я верю в эффективность, то я не думаю, что они очень эффективны. Это все-таки по моим ощущениям больше общение, больше обмен присутствующих информацией, нежели получение 100% результата, хотя результатом президентских советов часто были конкретные решения.

Монгайт: Например?

Хотиненко: Сейчас не будем.

Казнин: То есть ради удовольствия, ради светской тусовки?

Хотиненко: Это можно называть светской тусовкой, я это называю общением. Вопрос в формулировке. Для меня это общение существенное и важное, потому что, к сожалению, в этой суете, в которой мы находимся, пообщаться удается не часто.

Давлетгильдеев: Вообще известно про вас, что вы достаточно верующий человек, насколько я понимаю, да?

Хотиненко: Ну да, хотя я не люблю про себя говорить, что верующий. Это такое личное дело, но я воцерковленный человек.

Давлетгильдеев: Совсем недавно был такой опрос «Левада-Центра»,  по которому 70% опрошенных россиян, они хоть и называют себя православными, они признаются, что в церковь они не ходят. Это такой миф, что у нас православная страна. Во время всех соцопросов они признают, что в Бога верят, мы – православные, но в церковь ходить боимся.

Казнин: 2% ходит.

Хотиненко: Я, как человек, который ходит в храм, могу сказать, что 2% - это неточная цифра. Это не означает, конечно, что все 70% ходит и все 70% не ходят. Может, процентов 10, но не 2% точно. Я регулярно хожу в храм, причем на всей территории нашей страны. Нет, конечно, это не 2%, этот процент значительно больше. Но дело в том, что от количества ходящих в храм я не думаю, что зависит результат.

Давлетгильдеев: Для вас это кажется проблемой, вам это кажется бедой?

Хотиненко: Нет-нет, для меня это не кажется проблемой совершенно. Это я часто вижу в храме, это тоже можно было бы рассматривать как проблему, родители приходят. Видно, что родители невоцерквленные, но они к причастию приносят детей. Я вижу, что они сами невоцерквленные – они службы не знают, ничего. Но иногда достаточно какого-то импульса даже, какого-то движения. Мы не знаем, ведь разбойник, который покаялся, который был распят на кресте, мы не знаем, какие он совершил проступки. А он в последний момент обратился: «Помяни меня, Господи, во Царствии Твоем!», вот и все.

Монгайт: А у кино есть миссионерская функция? Можно ли снимать кино с конкретными миссионерскими задачами?

Хотиненко: Не думаю. Я вообще не очень верю в воспитательную функцию кино. Самым замечательным образом я больше верю в разрушительную, чем в воспитательную функцию кино. Это легче получается. Воспитательную – нет. Это иногда затрагивает человека, заставляет задуматься. Я крестился в 1980 году. Прикиньте, сколько времени прошло, 30 с лишним лет. Я до сих пор не знаю, насколько я продвинулся в этом вопросе, насколько я сейчас больше в этом понимаю, чем тогда, когда я был неофитом. Для меня тогда это было откровением, более того, рискованным, я собирался быть режиссером, я учился на высших режиссерских курсах, я знал, что это стремно, хотя я не испытывал такого чувств риска, что потом я буду за это страдать. Это меня почему-то не волновало. Но я не знаю, насколько я продвинулся, а, может, наоборот. Это я не кокетничаю с вами, я говорю то, что я ощущаю.

Казнин: А поднимаются вопросы веры сейчас в кино? Если мы берем писателей дореволюционных, тогда кино не было, Лесков, Достоевский, там пронизано все этими вопросами. Сейчас такое ощущение, что это уже далекое прошлое. Это надо, чтобы было? Это должно насаждаться?

Хотиненко: Я так скажу, что это можно, чтобы было. Вот когда надо, вообще хуже все получается. Вообще я думаю, что архисложно снять картину, условно говоря, религиозную, невероятно сложно. Сложнее, чем про что бы то ни было. Это я совершенно определенно могу сказать, потому что чувство настолько индивидуальное, настолько не поддается какому-то обобщению, можно снять с каким-то порывом и так далее, но, в общем, это слишком тонкая вещь. Поскольку я пробовал, у меня и документальный есть фильм, был совместный проект Ватикана и Православной церкви, условно говоря, документальный, о первомучениках общих, идея объединяющая была. И фильм «Поп», да и «Мусульманин», в общем, но, вообще-то говоря, я даже зарекался это делать. Я просто рискнул, я азартный человек, попробовал, лишний раз убедился, что это невероятно сложно, поэтому как заказ, я думаю, что это делать практически невозможно.

Катаев: Вы только что были в жюри фестиваля «Движение» в Омске, фестиваль дебютантов, молодых режиссеров. Обычно молодые авторы, характерно молодым людям снимать радикальное, смелое кино, может, даже немножко оппозиционное. У меня в связи с этим два вопроса. Первый – показалось ли вам, что это так? Второй вопрос – сейчас, например, с телевидения государственного раздается критика режиссеров, в том числе театральных – Серебрянникова Кирилла, Константина Богомолова, ругают, что как можно очернять классику, как можно ставить такие радикальные постановки, не место им в нашем российском театре, не место им в российском кино. Как вы относитесь к молодым авторам, к смелым авторам, к радикальным авторам?

Хотиненко: Я хорошо отношусь к молодым, смелым, радикальным. Я хотел как раз сказать, вы чуть опередили, но в том же направлении. Там был фильм, которому мы дали фильм за режиссуру как бы документальный, называется «Русские гонки». Там главный герой был батюшка, который участвует в этих собачьих гонках. Вот так снять – это можно.

Монгайт: Простите, собачьи гонки на упряжках что ли?

Тыркин: Да.

Хотиненко: И более того, он отвечает на вопрос совсем даже не прихожан, он присутствует в атмосфере мужской сугубо, где брать, где они обсуждают скабрезные вещи. Задают ему вопросы: как же, батюшка, вам нельзя испытывать азартные чувства, как же вы участвуете, вам все равно соревноваться приходится. На что он смиренно отвечает: «Я стараюсь, конечно. А что так просто ехать-то? Так просто неинтересно ехать. И потом, если бы я не стремился победить, я приехал бы позже и крест не поставил, у меня бы времени не хватило». Он дает ответ этим людям, которые невоцерквленные совершенно, и он среди них существует. Это такой образец очень современного существования такого человека, когда батюшка в современном мире.

Катаев: Как нельзя.

Хотиненко: Как раз, как можно.

Хотиненко: Это же прямая цитата, прямая реплика из повести Лескова, которая называется «На краю света». Там миссионеры на упряжках собачьих, священники дикий народ в Сибири пытаются просветить. В общем, ничего такого радикального в этом нет.

Хотиненко: Радикальное тут только одно, что это документальный фильм, они снимали в тех условиях, когда те соревновались, проезжая тысячи километров. В этом смысле радикально, что они проживали эту жизнь.

Катаев: А что делать с атакой на режиссеров? Как вы вообще к этому относитесь

Хотиненко: Во-первых, я отношусь положительно к высказыванию и такой точке зрения, и другой. Скажем, у меня достаточно приятельские отношения с Серебрянниковым, у меня достаточно приятельские отношения со всеми из перечисленных вами людей. Я с ними общаюсь совершенно хорошо, спокойно, без всякой позы. Даже странно, что я об этом говорю. Я спокойно отношусь к разным точкам зрения, и есть люди, которые считают, что они делают что-то неправильно. Ведь суть либерализма – это свобода высказывания.

Катаев: Одно дело высказывать, другое дело – запрещать.

Хотиненко: Я еще не знаю, чтобы Серебрянникову что-то запретили. И вообще, может, были попытки запретить, но даже самые такие спектакли Богомолова, которые, казалось, завтра запретят, и он уходит из театра, их не запрещают, они идут. Я не знаю случая, чтобы что-то запретили. Вообще я против запрета, но в современном мире это все сложно с этими запретами. В современном мире сложно говорить о цензуре, когда есть интернет, почти смешно.

Катаев: Который тоже пытаются закрыть.

Хотиненко: Гипотетически пытаются. Может, скоро конец света будет, что мы заслужили вполне. Мы говорим о гипотетических вещах, вот когда запретят вдруг, не дай Бог, мы тогда встретимся и будем говорить об этом, что нельзя, потому что все есть зло, как Парацельс сказал, точнее не скажешь.  Интернет – это современная данность, я сам пользуюсь, уже не знаю, как без него обходиться, хотя одновременно же я чувствую и опасность. Я – подчеркиваю, вы можете со мной быть не согласны.

Тыркин: Так ее все чувствуют в Америке и где угодно, только не все пытаются прикрыть. Вот, в чем вопрос.

Хотиненко: И я понимаю, что с этим ничего не поделаешь, это логика современного мира. Поэтому я ни разу не выступал за закрытие того или чего-то, потому что я думаю, это может быть губительная логика, вдруг меня осенило… мы недавно с женой были в Риме, а меня постоянно осеняет в Риме. Я серьезно, это почти шутка, но это так. И вдруг я понял, что такое Ставрогин, наверное, вы знаете, я сейчас заканчиваю работу над «Бесами». И вдруг я понял, почему писали серьезные исследователи, что Ставрогина нет, он сложный, его практически в романе нет, потому что Ставрогин – это человек-идея. И я совершенно определенно понял, что Ставрогин – человек-идея, потому что он до всего доходит до края во всем, как пишет сам Федор Михайлович, как видно по поступкам. Современная цивилизация – это абсолютно Ставрогин, это абсолютная идея во всем дойти до края. К чему это приведет – к петле как у Ставрогина или, может, нам откроются другие горизонты, я не знаю, но это точно, я вдруг совершенно ясно понял, что это идея ставрогинская, во всем дойти до края, во всех направлениях дойти до края. Это я для себя понял определенно, и мне вдруг стало легко и свободно.

Уже подписчик?
Дождь в вашей почте
Нажав кнопку подписаться, я соглашаюсь получать электронные письма от телеканала Дождь и соглашаюсь с тем, что письма могут содержать информацию рекламного характера.
Дождь в вашей почте
Нажав кнопку подписаться, я соглашаюсь получать электронные письма от телеканала Дождь и соглашаюсь с тем, что письма могут содержать информацию рекламного характера.