Гарик Сукачев о том, почему мы никогда не скатимся в Советский Союз, какие ошибки совершил Макаревич и о том, патриот или нацист Иван Охлобыстин

10 декабря 2014 Михаил Козырев
157 253

В гостях в программе Hard Days’s Night музыкант Гарик Сукачев рассказал о своем отношении к травле Макаревича, о том, как сытые времена погубили рок-н-рольное братство и о том, мешают ли дружбе политические разногласия.

Козырев: Я хочу начать разговор со своего неожиданного впечатления. Вчера «Паштет» Паша Филиппенко прислал мне клип, который сделан на песню 2007 года под названием «Рок-н-ролл – это мы». Помнишь, была такая песня, в которой перечисление всего рок-н-ролльного братства прям поименно, пофамильно, с рефреном Кости Кинчева «И тут кто-то сказал, что рок-н-ролл – это я. Тогда кто же все мы?». Смотреть сейчас на это из 2014 года – это очень странное ощущение. Я постарался его проанализировать и понял, что мне как-то грустно и жалко на это смотреть. Жалко мне, наверное, в первую очередь, самого себя, потому что я помню все то десятилетие, когда я активно занимался продвижением рок-н-ролла на радио и на телевидении. Помню ту музыку, на которой я вырос, и среди тех имен и твое, в том числе. Сегодня я понимаю, что нет нахрен никакого рок-н-ролльного братства, потому что даже эту команду, эту группу людей разметало по жизни так, что представить себе, что они когда-то разделяли одни и те же убеждения и верили в одни и те же идеалы, сегодня уже практически невозможно. Вот мой вопрос – так это или нет?

Сукачев: Во-первых, это не было вопросом, это твоя какая-то личная сентенция.

Козырев: Так это или нет?

Сукачев: Ты и прав и не прав одновременно. Прав ты в том, что если говорить о поколении «Паштета» или о моем поколении, они все-таки немножко младше меня, тем не менее, наверное, мы в одном поколении, так или иначе, того, что называется рок-н-ролльным братством, конечно же, нет. И не может быть в силу того, что все стали взрослыми людьми, кое-кто уже дедушки, между прочим, кое-кто уже бабушки. В большей степени мы люди в годах, все-таки озабочены сами собой, собственными семьями, собственным миром. Мы редко видимся.

Если возвращаться к тому, о чем ты говорил в превосходной степени, то оно существовало, когда мы были молодыми. Для нас это было важно, потому что мы несли свою правду молодежную, и нас объединяло не только то, что мы все играли на электрогитарах, играем на каких-то фестивалях все вместе, но и какое-то единое чувство времени, в которое мы жили, это время было, как ты помнишь, всегда непростым, оно всегда изменялось. Конечно же, мы были полноправной частью этого процесса, мы были гигантской частью огромного поколения. Мы это осознавали и понимали. Я имею в виду поколение 80-х и частично 90-х.

Козырев: Вы меняли страну!

Сукачев: Совершенно верно. И страна меняла нас, и мы меняли страну. Это был такой общий процесс, он не повторяется в истории. В том виде, в котором мы его с тобой застали, конечно же, он никогда не повторится.

Козырев: Нет ли у тебя горького ощущения того, что произошло изменение очень фундаментальных человеческих принципов у вот этой группы людей? Мне кажется, что тогда очень понятно было, где мы, а где они. Может, даже не формулируемо, может, условно они – это была советская власть, они – это была фальшь, это было лицемерие, которое ассоциировалось, я в данном случае ничуть не умаляю, зная твое свободное отношение ко всем жанрам музыки, я не употребляю сейчас слово «поп-музыка», но попса как пластмассовое явление, очень понятно, что это точно не мы – это они.

Сукачев: Совершенно верно.

Козырев: А сейчас для этого поколения музыкантов, для одной группы людей мы – это они, а они – это совсем разные люди.

Сукачев: Поясни, Миша.

Козырев: Например, можно было ли себе представить, что Макаревич, Шевчук, в данном случае я причислю сюда Noize MC, Васю Обломова, которых тогда еще не было, тем не менее, будут по одну сторону оценки событий, которые происходят, а, например, Саша Чернецкий или Саша Скляр или «Чайфы», например, будут в полярной абсолютно плоскости воспринимать события, и у них не будет практически точек соприкосновения, потому что их разметала жизнь по разные стороны баррикад?

Сукачев: Так это прекрасно же. Ты сейчас назвал людей, которым по-прежнему не все равно. Разметало ли их? На мой взгляд, их совершенно никуда не разметало. Их какие-то собственные принципы личностные остались, наверное, прежними. Вот и все. Просто, возвращаясь к прошлому, идея была единой, и протест был единым. Мы молодые, благодаря тебе, твоей работе на «Нашем радио», так много Виктора Цоя, ты практически всего Цоя выплеснул новому поколению молодежи, популяризировал Виктора Цоя, за что тебе огромное человеческое спасибо.

«Перемен, мы ждем перемен!», - говорил Витя простым языком, языком парня с улицы. И вот это нас объединяло, мы об этом и говорили. И наш протест был совершенно конкретным: против той системы, в которой мы все выросли, лживой системы, советской системы, системы «большого брата», Комитета государственной безопасности и надзирающих органов, ментов, несвободы во всем абсолютно и лжи, которая находилась вот здесь рядом. Каждый молодой человек, думающий, или девушка юная понимали, что между книжкой и жизнью, между тем, что тебе говорили в детском садике, дальше в школе, дальше тебе повязывали пионерский галстук, и ты так хотел быть пионером, все оказывалось совершенно не так.

К 14 годам мы превращались в Базаровых, мы превращались в нонконформистов, не превращались, а становились. И так и должно быть в несвободном обществе. И нас объединяло только это за исключением своих собственных мыслей и собственного осознания в этой жизни, которая дается один раз, как известно, в этом мире. Кто-то верит, кто-то не верит, что есть последующие жизни, я не буду никак затрагивать этот вопрос – он непростой. Но вот, что являлось главным.

Были ли мы одинаковыми? Безусловно, мы были абсолютно разными, но на предмет, на события, на свою судьбу, на судьбу молодежи, на свою страну, на то, что нас окружало, мы смотрели, как и все наше поколение, одним взглядом, единственными глазами. Дальше прошло много-много лет, мы все стали старше и во многом остались прежними. Редко человек меняется внутренне. Знаешь, есть такая дурацкая поговорка «Если он и меняется, то в худшую сторону». Но она дурацкая, прости. Есть немало примеров, когда люди с годами стали совершенно другими людьми. Я говорю о твоем внутреннем одиночестве сейчас, о тебе самом, обо мне самом и так далее. И дальше ответ, наверное, лежит на самой поверхности. Те события, которые происходят в нашей стране, любимой каждым из нас, мы рассматриваем с точки зрения самого себя. Если учесть, что мы люди искусства, а человек искусства предлагает миру только самого себя, собственно, он о самом себе только и рассказывает. Любой художник любыми средствами рассказывает, показывает миру самого себя. Я всегда об этом говорил. А уж там принимает мир или не принимает, это от художника не зависит.

Я имею в виду не только твое внутреннее мироощущение, но твое понимание внутренней правды, какова она, как ты транспонируешь самого себя к тому, что происходит вокруг тебя, к твоей стране и с тобою лично. Поэтому я совсем не против этих разных полюсов. Они, пожалуй, необходимы, потому что эти полюса будят меня, мое воображение, мои мысли, мои разговоры в моем ближнем круге, который касается только меня.

Может быть, я не найду никаких ответов на свои внутренние вопросы, но, безусловно, даже то, о чем ты сказал, необходимо, прежде всего, и в культурном пространстве, и в человеческом пространстве, потому что, так или иначе, люди, тобою названные, наверняка вокруг своих имен за эти многие-многие годы собрали большое количество почитателей своего таланта. Кто-то отворачивается, кто-то не отворачивается. Вот и все.

Козырев: Ты описал страну, которая вызывала у вас желание перемен. Но ведь в твоем описании, на мой взгляд, абсолютно четко понятно, что история проделала круг по спирали, и то, что сейчас последние 15 лет происходит в стране, характеризуются практически теми же самыми эпитетами и практически теми же самыми пороками, как ты упомянул. Это возврат КГБ, это КГБ, которое управляет страной, это тотальное лицемерие, которое льется с экранов телевизоров, это колоссальная несвобода и неприятие какого-либо публичного высказывания, по большому счету, не считая маленький тонущий телеканал и одну крохотную радиостанцию.

И у меня, как только это начиналось, а предвестники этого витали в воздухе давным-давно - на рубеже 90-х и двухтысячных, у меня было ощущение, что эти мои герои, которые были настолько неравнодушны, которые повлияли на меня, которые объяснили какие-то важные вещи целому поколению, они-то не останутся молчком, они-то не отсидятся, они выразят свои ощущения. А в результате ничего подобного не произошло за редким исключением.

Сукачев: Миша, ты говоришь только о своем мироощущении.

Козырев: Только о нем, проверяю его с твоим.

Сукачев: Я всегда говорил: где заканчивается твоя свобода, ровно там начинается моя. Понимаешь, да? Это твое мироощущение. Мое мироощущение может совершенно не совпадать с твоим. И оно, пожалуй, не совпадает  в контексте того, что ты сейчас сказал.

Козырев: То есть у тебя нет ощущения этого витка по спирали, что мы скатились ровно в Советский союз?

Сукачев: Я не ощущаю. Миша, я не могу об этом ответственно говорить, потому что я лично не ощущаю никакого скатывания для себя лично ни в какой Советский союз. Система запретов была иной.

Козырев: Жестче?

Сукачев: Безусловно. Тебя винтят буквально через 15 минут, 20 минут тебя везут, предположим, в отделение милиции, по меньшей степени. Еще через 10 минут начинают тебе отбивать почки, ну и где-то через полчаса ты должен писать объяснительные. Вот как это выглядело.

Козырев: Тебе не кажется, что ты сейчас цитируешь людей, которых завинтили на Болотной площади, которые сейчас сидят сроки, или тех людей, которые выходили на митинги? Это же ровно то же самое.

Сукачев: Подожди. Может быть, но еще раз повторяю: я – не тот человек, которого завинтили на Болотной площади, не тот человек, которому отбили почки, и не тот человек, которого навсегда запретили. Я не тот. Со мной это происходило почти 30 лет назад. Наверное, между мной и этим человеком можно поставить знак равенства, не только наверное, но и наверняка. Но это странно. Если мы с тобой предполагаем, что в какой-то части мира происходит как-то иначе, мы с тобой страшно ошибаемся. Если говорить об уровне моей личной свободы или об уровне личной свободы художника, ее ведь действительно не было вообще.

Начнем с того, что мы с тобой были художественной самодеятельностью, мы ходили на работу, мы не могли, просто не могли заниматься тем, чем мы хотели заниматься. А если бы мы хотели этим заниматься, то пошли бы в этот ужасающий, как они там назывались, в филармонию, где 70% песен советских композиторов. А то, что хотим, подпольно. Это происходило не только с музыкантами, это происходило с писателями, это происходило вообще со всей культурой. Родился великий андеграунд, родилась контркультура, родилась подпольная журналистика, которую ты помнишь прекрасно. Но это совершенно другая страна, совершенно несвободная.

Ты можешь выражаться как угодно, сейчас мир стал, я отключил телефон, чтобы не звонили, через секунду тебя могут увидеть, через секунду о тебе могут узнать. Ну вот эти девчонки, так называемая панк-группа «Pussy Riot», я сказал: «О! Отлично, как много ребят и девчонок мечтает о такой популярности». Все очень просто, они сделали ровно так, как надо раскручивать группы. Их повинтили, после этого они поедут по всему миру.

Козырев: Вот не получилось у меня ощутить, что…

Сукачев: Что это настоящая рок-группа.

Козырев: Да. Более того, я думаю, что в общей сложности они и к музыке не имеют никакого отношения.

Сукачев: Конечно, никакого. Они продают сами себя.

Козырев: Хотя и группа «Sex Pistols» очень отдаленное имела отношение к музыке.

Сукачев: Нет-нет, «Sex Pistols» - это величайшая группа, величайшая всех времен и народов.

Козырев: Но развешивать рекламу по всему Лондону с портретом английской королевы, у которой пропирсинговано лицо, это было фактически то же самое, что и они сделали.

Сукачев: Не так. Ну не будем обсуждать, я не готов. Длинный разговор наш с тобой, Мишаня. Простите друзья, мы с Михаилом знаем друг друга сто лет.

Козырев: Тем не менее, новой волны той самой молодой пресловутой шпаны, которая сметет вас с лица земли, не возникло вообще. При этом есть яркие отдельные личности, но сказать, чт