«Саша ехал туда, где он чуял кино». Любовь Аркус и Сусанна Баранжиева о режиссере Александре Расторгуеве

12 октября, 18:08
1 137

Тема этих диалогов: «Чистый четверг. Расторгуев». Режиссер Любовь Аркус и киносценарист Сусанна Баранжиева о режиссере Александре Расторгуеве, убитым в ЦАР. 

Катерина Гордеева: Диалог будет о человеке, вся жизнь которого была посвящена попытке разбить лед ненависти и несправедливости единственно доступным способом — способом искусства.

Быть человеком искусства — это и привилегия, и проклятие. И о том, каково это — быть кинодокументалистом в стране, где документальное кино, в общем, не самый популярный жанр, согласились сегодня разговаривать со мной Любовь Аркус и Сусанна Баранжиева. Это большая честь, и дело не во мне, а, наверное, всё-таки, в Саше.

Сусанна — сценарист всех Сашиных фильмов, ближайший друг. Как вы познакомились с Сашей?

Сусанна Баранжиева: Я работала в журнале «Литературная Армения», я приехала в Ростов, свой родной город, потому что у меня заболела мама, а потом умерла. И после её смерти я решила изменить всё в своей жизни и пришла в телекомпанию «Дон-ТР».

Саша в это время заканчивал монтаж своего первого фильма «До свидания, мальчики», это был проект на стыке игрового и документального. Первое моё впечатление о нём было такое: бежит по коридору парень, прижав к груди кассеты. Длинный-длинный коридор, в конце — монтажка, он бежит, и в руке у него сигарета, но кажется, что искры летят от него самого. Так вот он и пробежал перед моими глазами.

А потом я его увидела в редакции. Он повернулся, глянул через плечо, и я вспомнила, как мама говорила о людях: «Умеет смотреть». Вот он умел смотреть.

За первый же свой фильм он получил приз «Лучший дебют» в Екатеринбурге. Потерял деньги, потом уборщица нашла этот конверт с деньгами. Но он даже не обратил внимания, что потерял эти деньги, потому что победа эта была так дорога ему.

А у меня было чувство, что у меня наступил новый год. Впечатление от этого человека было сильнейшим, и он меня просто спас, вернул к жизни.

Сначала он от меня бегал, потому что я была таким чёрным человеком, вся в трауре, непонятно, что со мной делать, и я в дверь — он в окно. Так длилось до момента, когда я написала первый сценарий, и мы начали монтаж фильма.

Он спрашивал: «Что мы сейчас будем делать?» И я говорила. Он смеялся и делал. А потом, когда фильм у нас сложился, он сказал мне: «Мне кажется, мы никогда не расстанемся. Только я матерюсь».

И дальнейшее наше сотрудничество было одной сплошной радостью. Так было всегда, каждый новый проект — это было приключение, и мы в него бросались от всей души. А когда я его спросила, хочет ли он делать большое кино, он сказал: «Я только об этом и думаю». Я ему говорю: «В Армении живет армянский Маркес», а он открыл свой рюкзак и вынул книжку Гранта Матевосяна. И мы придумали, что будем делать кино по прозе Матевосяна. Но тут его позвал друг студенческий, Тилькин делать программу «Сегоднячко. Питер», он улетел. И мне говорили: «Слушай, пристраивайся к другому режиссёру, потому что он, конечно, не вернется».

Но я увидела в новостной программе, как один человек дарит ростовскому собору дорогую отреставрированную икону. Подумала: «Почему бы этому человеку не спонсировать кино?». Нашла его. Показала сценарий. Он был армянин, и он сказал: «Да, я дам деньги».

Я тут же позвонила Саше, и он прилетел. А ночью случилась Павловская реформа, и я поняла, что я его сорвала с места, денег, конечно, нам никто не даст, и что делать? Наутро мы сидим, смотрим друг на друга, и раздаётся звонок, и этот человек говорит: «А что вы не едете за деньгами?» Мы побежали, взяли эти деньги, отправились в Армению.

Наш оператор перво-наперво пошел в музей Параджанова, был потрясен, поражён, сказал: «Нет, Саша, нет, я ничего снимать не могу, не буду. Всё уже сделано».

К. Гордеева: Это Кечеджиян, Сусанна?

С. Баранжиева: Это Кечеджиян-старший.

К. Гордеева: Это великий ростовский оператор, совершенно невероятный.

С. Баранжиева: Уникальный абсолютно. Потом мы пришли к Гранту Матевосяну, он послушал, чего мы хотим, и говорит: «Генрих Малян снимал — провал. Андрей Битов снимал — провал. Ребята, вы поедете, у вас тоже будет провал». С таким напутствием мы от него вышли.

Но к этому времени, слава богу, на всех постах оказались мои друзья. И министр культуры, и министр обороны, и даже президент был мне знаком. В общем, нам выделили машину, мы отправились на съёмки. По дороге нас остановили, вынули нашего водителя, потому что он накануне принял по поводу Дня памяти жертв геноцида. Сказали: «Есть среди вас водитель?» Саша говорит: «Я». Кечеджиян в ужасе, говорит: «Сусанна, это безумие! Он не умеет водить, у него только-только получены права!». Саша сел за руль, и мы отправились, просто закрыв глаза, потому что по этим кручам даже опытные водители трудно проходят.

И мы приехали в это высокогорное село. И мы сняли фильм. А потом отправили Кечеджияна восвояси, а сами остались и ещё снимали. В результате мы сделали два фильма — «Путешествие в Армению» по Мандельштаму и «Твой род» по Гранту Матевосяну. И в этот год получили две статуэтки ТЭФИ за лучшую режиссуру и за лучшую операторскую работу.

Но Сашу уже интересовала Чечня. Приехал в Ростов Сагалаев вручить приз Саше собственного фонда, и был приём у губернатора. Саша подержал в руке этот приз и говорит: «Не нужны мне никакие призы, мне нужно попасть в Чечню. У нас есть сценарий». Мы уже к этому времени в новостях прочитали о таком поезде, который стоит на окраине Ханкалы и купает, и обмывает, и стирает грязь, пот и кровь войны со всей нашей российской группировки войск.

Сагалаев подумал, сказал: «Приходите завтра с утра в бизнес-класс аэропорта, и я посмотрю, что вы предлагаете». Мы показали, он посмотрел, сказал: «Я вам дам денег. Своих. Потому что все бюджеты свёрстаны, Госкино вам ничего не даст».

После этого мы долго ждали выезда, нам его не давали. Мы все документы оформили, и однажды, когда генерал Трошев пришел на прямой эфир, — был прямой эфир с Москвой, и он должен был отвечать по поводу гибели большого количества наших солдат, был тяжелый эфир, — и он вышел абсолютно удрученный. Но тут мы его поджидали и говорим: «Мы никак не можем попасть в Чечню. Все документы готовы». Он говорит «Через два часа мой личный вертолёт отправляется в Ханкалу. Если готовы, я вас возьму с собой».

У нас всё было готово. Мы оставили заявление об очередном отпуске за свой счёт без сохранения содержания. Нам никто не подписал эти бумажки, но мы улетели. И так началась наша первая командировка в Чечню.

К. Гордеева: Я на секундочку вас перебью, Сусанна. Результатом всего этого стал фильм «Чистый четверг», который Сокуров считает одним из самых великих документальных фильмов в России.

С. Баранжиева: Уникальность этого фильма была в том, что мы его снимали на плёнку «Кодак». Представьте, в условиях войны мы заправляли плёнку! И, в принципе, это было сложно, но возможно, если у тебя классный оператор, и вы нацелены на какую-то сумасшедшую работу.

Мы шли колонной, мы падали с вертолётом, потому что заправка масла была сделана неправильно, и не задраены были люки. Мы возвращались, как люди, которые набрали таких впечатлений и таких знаний про войну…

Но этого было мало: нам нужно было отправиться во второй раз. После первой командировки нас уволили из телекомпании, потому что наши заявления не были подписаны. Мы создали свою студию с Сашей и снова отправились на съёмки.

Наш звукорежиссёр терял сознание после перестрелки. Саша делал ему искусственное дыхание, бежал во время комендантского часа в медсанчасть, когда его могли вообще пристрелить, потому что всякая движущаяся цель была поводом открыть огонь. И Сашино воодушевление по поводу того, что мы вынимаем самую сердцевину событий, было огромно. И люди, которые с ним были, все были старше Саши. И Кечеджиян перед второй поездкой говорит: «Сусанна, ну, это безумие. Он мальчишка. Давай же не поедем! Это же смертельно опасно».

И мы отправились снова, и сняли это кино. А после того, как стало ясно, что денег нам не хватает, Саша перевёл это всё в цифру и собрал в цифровом варианте фильм. И этот фильм получил главный приз в Париже на фестивале Cinéma du Réel, и мы расплатились с Сагалаевым. Потом он был признан лучшим восточноевропейским фильмом, потом он получил ещё кучу всяких призов, показывали его в Сенате американском. Но самое главное: мы знали, что мы соответствуем своей профессии. Мы не спрятались и не убежали от событий. И так было всегда. Когда американцы бомбили Белград, мы стояли на поле, готовые лететь вместе с нашими казаками, потому что хотели знать, что там происходит. Нас не взяли, но мы были готовы.

К. Гордеева: Я всё-таки Любу спрошу. Люба, как фильм «Чистый четверг» попал в Питер, как ты его увидела и какое на тебя это произвело впечатление?

Любовь Аркус: Мы делали номер про документальное кино. Его тогда можно было увидеть только на документальных фестивалях, а я вообще не ездила на фестивали, потому что у меня не было времени и возможности — у «Сеанса» никогда не было на это денег. Поэтому я старалась узнать, кто умный поехал, чтобы написал текст.

Но тут мы решили делать номер. Уже появились такие диски, если вы помните, и по моей просьбе отборщики разных документальных фестивалей стали присылать нам эти фильмы, и мы стали их смотреть. И вдруг я увидела фильм «Чистый четверг».

Вообще-то, пока я смотрела — не «Чистый четверг», а весь вал документального кино, — у меня было какое-то тоскливое чувство. Впечатление было не очень хорошее. Потому что бóльшая часть фильмов в этот период, в середине нулевых годов...

К. Гордеева: Всё унылое?

Л. Аркус: Унылое, да. Причём такое высокомерно-унылое. То есть я вам буду делать уныло, а вы терпите, потому что это большое искусство. А при этом энергии нет, смысла нет, а есть унылость. Я этого очень не люблю. И вдруг — «Чистый четверг». Я просто чуть с ума не сошла, думаю: «Кто это?» Смотрю фамилию: Расторгуев.

Начинаю, значит, названивать: «Кто этот человек?» Говорят: «Режиссёр из Ростова. Молодой». Я говорю: «Круто. А чего никто не мигнул, не махнул, не сказал, что такой человек появился?». Я быстро этот диск Сокурову передала. Сокуров мне звонит и говорит: «Дай мне его телефон — я хочу ему позвонить. А что ты о нём знаешь?» Я говорю: «Я знаю, что он в Ростове и в жопе в данный момент — без работы, без денег. А фильм гениальный». Саша говорит: «Гениальный — это не то слово. Достань мне его телефон, я сейчас же ему позвоню, и мы будем что-то делать». Ну, я для того ему диск и передала, потому что он такой человек — «надо что-то делать».

Я достала телефон. Дальше мне перезванивает Саша и совершенно упавшим голосом говорит: «Я ему дозвонился. Я говорю: “Здравствуйте, это Сокуров. Я посмотрел ваш фильм, это гениальный фильм. Я бы хотел с вами поговорить”». А он мне, знаешь, что сказал?». Я говорю: «Что?». — «А он мне сказал: “Я сплю. Я сейчас не могу с вами разговаривать”».

К. Гордеева: Так. А познакомились-то вы как, Люба? Он проснулся?

Л. Аркус: Ну, в общем, это было первое знакомство. У меня отшибло. Я подумала для себя так: я всю жизнь провела рядом с Алексеем Юрьевичем Германом, у него был непростой характер, хоть он меня и очень сильно любил. С другой стороны — Александр Николаевич. Надо ещё знать, что они периодически ссорятся и при этом требуют, чтобы я приняла чью-то сторону. А я ничью сторону принимать не могла, потому что я их обоих очень любила — одного совсем старшего товарища возраста моего папы, а другого тоже на 10 лет старше. Но ещё третий был человек по имени Балабанов, тоже не карамель и не барбарис. Я подумала: я свою карму по гениям уже выполнила, поэтому, если человек Сокурову отвечает, что он спит и не может с ним разговаривать, то, наверное, я тоже не буду ему звонить.

Но прошло два года, наверное, уже «Дикий, дикий пляж» был. И первый раз я сама проводила съёмки даже не как режиссёр, а как продюсер, который делал продюсерскую версию фильма своего ученика. Мы снимали это с оператором Пашей Костомаровым, и, поскольку денег не было вообще и на гостинцу тоже, то Паша у меня жил. И он мне вечером за чаепитием говорит: «А как это вообще возможно, чтобы лучший журнал в стране не занимался Расторгуевым вплотную? Как ты вообще можешь с ним не быть знакомой?» Ну, я ему рассказала. Он говорит: «Да ну, говно-вопрос. Ну, мало ли что, ну, такой человек. Давай, — говорит, — я тебя с ним познакомлю». И набрал номер. И это была, я как сейчас помню, первая декада декабря 2007 года. И с этого момента мы с Сашей разговаривали по телефону ближайшие полгода каждый божий день. И он несколько раз приезжал в Петербург. Первый раз я пригласила его с Сусанной, а потом он приезжал уже один. Ну, дальше огромная история.

Я могу сказать, что меня бог друзьями не обидел, у меня их очень много. Они у меня как-то сохраняются за жизнь: ещё школьные, потом институтские, потом аутисты — новый круг друзей. И много близких друзей. Но мы с Сашей...

Был у нас с ним один разговор, который даже опубликован. Я чего-то там формулировала в ответ на его гениальные... Он же как скажет, так как золотом высечет, но я тоже старалась, и чего-то мы как-то формулировали, в чём разница между близостью, близким человеком и родным человеком. А когда его не стало, я поняла, что разница такая: что близких-близких, самых близких друзей у меня много, а роднее — не было. Роднее не было человека, с которым была связь по всей поверхности души. И знаете, как? Вот по всей поверхности. И там, где хорошо, — там очень хорошо. А там, где плохо, — там совсем плохо. А там, где ты не понимаешь, что, — ты совсем не понимаешь. То есть это абсолютная бескомпромиссная связь, которую, вообще-то говоря, было довольно трудно выдерживать, потому что компромиссов не было, пленных не брали. Если что хотели сказать, говорили так, что можно было упасть. Но если тебе было плохо, утешали так, что тебе становилось уже не плохо. То есть всё было, я не скажу, на сто один, я скажу, на сто процентов. И это, конечно, абсолютно неповторимо.

То, что я сейчас сказала, — это так, мемуарчик, это меня касается, но просто мне иначе Сашу не объяснить. А потом, когда Сусанна ещё что-нибудь замечательное расскажет, я расскажу, что это значило для нашего кинематографа.

К. Гордеева: Сусанна, если я не ошибаюсь, это же сашина фраза, что «правда — это бог свободного человека»?

С. Баранжиева: Нет, это фраза Толстого, но второй фильм после «Чистого четверга» мы сделали таким образом: много материала оставалось после первого фильма, мы решили частично его использовать и сделали фильм после «Чистого четверга». Но в Госкино было условие — не сохранять язык пацанов. А язык пацанов был матерный. И вот поверх этого языка войны ложился текст Толстого и «Севастопольских рассказов», прочитанный Сашей. Нам предлагали стереть нынешнюю лексику и оставить только толстовскую. Саша не согласился и подписал этот фильм «Я. Иванов», и в таком виде этот фильм и существует.

После «Чистого четверга» к нам приезжали ребята, которые демобилизовались. Дважды был капитан в Ростове. И по жизни со всеми героями, которых мы снимали, мы уже не расставались. Это было сашино свойство — не терять людей. Однажды человек соприкасался с ним и уже никогда не забывал его, и не оставлял для себя этой двери закрытой.

К. Гордеева: А как это получалось? Я всякий раз смотрела на героев фильма, например, «Дикий, дикий пляж» и всегда думала о том, что, господи, а как они потом встречаются с Расторгуевым, который всё это снял?

С. Баранжиева: Они не только встречаются, они пишут письма, они звонят и предлагают встретиться в каком-нибудь третьем месте, где возможно.

К. Гордеева: То есть обиженных не было?

С. Баранжиева: Нет. Обиженных не было и оставленных не было. И даже этот депутат умудрился надеяться, что отношения человеческие есть. Это невероятное свойство Саши — он жил со всеми так, что ему ни с кем не тесно и ни один человек не лишний.

Вот целый пляж. Мы целый месяц хо