Лобков и Белковский о культе смерти и идеальном загробном мире, где нефть – по $1000 за баррель, где учат чеченскому бесплатно и нет места бессмертному русскому бюрократу

28 декабря 2014 Павел Лобков
36 480
Поддержать ДО ДЬ

Павел Лобков и политолог Станислав Белковский поговорили о государственной пропаганде смерти, о латентной гомосексуализации общества, о том, что общего между богиней Кали и Путиным и о новых ангелах смерти – Гиркине, Кадырове и докторе Лизе. 

Лобков: Я смотрю на все это, мне в голову приходит, что это какое-то все фантастически неживое, причем умышленно неживое. Я открыл сайт русских песен старинных и обнаружил, что 90% русских песен являются поминальными. «Не порой да моя молодость прокатится. Голова моя не вовремя состарится!  Надо жить бедной горюшице умиючи, по уличке ходить надо тихошенько, буйну голову носить надо низешенько». Что-то от этого есть.  

Белковский: Безусловно, это отражение нашего духа на протяжении многих столетия, потому что смерть в России – ничуть не менее ценная категория, чем жизнь. Именно те правители, которые давали русским людям беспрекословно умереть в товарно-промышленных количествах, и остаются самыми популярными за всю нашу историю.

Лобков: А нынешнее время… Я выбрал несколько тезисов. Например, недавно Владимир Путин выступил с идеей не ограничивать цены на алкоголь как бы для того, чтобы русские не покупали некачественный алкоголь. Но это же понятно, неограниченный алкоголь – неограниченная смертность, потому что это идея депопуляции России. В России живет слишком много лишних людей, и с этим нужно бороться. Материнский капитал – вы как бы стимулируете рождаемость, но Росстат говорит о том, что рождаемость повышается только среди низших слоев населения, которые не могут себе позволить ничего, и материнский капитал для них – это способ выжить.

Или, например, реформа медицины, которую по ошибке принимают за реформу медицины, а на самом деле  это такая мягкая социальная эвтаназия, которая касается больше всего именно людей, которые нуждаются именно в паллиативной помощи, то есть это уже больные, немощные, старики, которые нуждаются в больницах, чтобы там длительно лечиться, а вас должны лечить 4-5 дней, и вы идете умирать домой. Мне кажется, что сознательная политика проводится, в том числе и культурная такой популяризации смерти, я бы сказал.

Белковский: Меня это не может не радовать, потому что еще в феврале 2009 года по заказу администрации президента России я с группой коллег написал доклад об общенациональной программе «Русская смерть». Он был опубликован в интернете, все желающие могут прочитать его в полном объеме, он достаточно большой – около 50 страниц, где излагалась идея повышенной смертности как основного механизма решения исторических, социальных и экономических проблем РФ. Ясно, что в стране, где кормильцем является не человек, а государство, то есть государство зарабатывает деньги и распределяет их между людьми, а не наоборот: люди зарабатывают деньги и на часть заработанного содержат государство, чем меньше знаменатель, то есть количество живущих на этой территории, тем больше дробь.

Лобков: Ну а средств же не так много, если говорить о способах, которые использовал Пол Пот, очень радикальные и осужденные мировым сообществом, именно в силу своего радикализма. Допустим, мягкая эвтаназия, искусственная, под видом реформы медицины, мягкое снижение качество человеческого капитала благодаря материнскому капиталу и культурная ориентация на смерть. Мне кажется, министр Мединский, его скоро отправят в отставку обязательно, по крайней мере, он этой тенденции не понимает. Когда он сказал, что не будет финансировать фильмы, которые пропагандируют так называемую «Рашку-какашку», он тут чудовищно политически ошибся. Мне кажется, эта та форма ошибки, которая больше, чем преступление, как говорил Сталин, потому что на самом деле все Берлины, Канны смотрят Россию в виде фильма «Левиафан», фильма «Овсянки», фильма «Елена», других фильмов Балабанова, других так называемых выморочных фильмов, где Россия показывается страной перманентного серого уныния и смерти.

Но именно это и является главной целью, потому что показывать там фильм «Горько-1!», «Горько-2!» и «Горько-3!», неуместно показывать Россию цветущей державой, это противоречит национальному духу. Поэтому Мединский, по сути дела, является главным оппозиционером – он все время требует веселиться. А веселиться нельзя, потому что пропаганда должна быть пропагандой смерти и снаружи, и внутри.

Белковский: На экспорт она необязательно должна быть пропагандой смерти. В этом смысле что смотрят в Каннах или в Берлине не так важно. Я бы здесь защитил Мединского, особенно учитывая, что вся некрофильная продукция, упомянутая тобой, прекрасно финансируется с его помощью или без. Поэтому пусть Мединский живет, в отличие от многих наших других соотечественников. Здесь пропаганда смерти должна, в первую очередь, предполагать обозначение перед россиянами перспектив загробной жизни. И здесь огромную роль, конечно, может сыграть Русская православная церковь Московского патриархата, представителем которой является Гундяев.

Лобков: Давайте покажем самую знаменательную фотографию этой недели, где патриарх со своими наиболее окормленными соратниками предстоит, слева – это Дмитрий Киселев и с правой стороны – Это Олег Борисович Добродеев, выпускник истфака Московского университета, франкофон, западник, поклонник вольтерьянства, французских идей свободы в прошлом, а ныне руководитель Аркадия Мамонтова и всей российской государственной телерадиокомпании. Трогательно смотрится, по-моему. И главное – эту «святую троицу» образует, не Киселев – он примкнувший, а треугольник образует фигура патриарха, Олега Добродеева и Иисуса Христа. То есть Олег Добродеев явно более приближен к патриарху, чем Дмитрий Киселев. О чем это говорит, я не знаю.

Белковский: Поскольку он более высокопоставленное лицо, Московский патриархат всегда приближает лиц более высокопоставленных. Это очевидно. Духовная иерархия целиком ориентируется на светскую. Если бы Киселев был начальником Добродеева, то он бы составил компанию Иисусу Христу. Но здесь я бы ответил, что программа Киселева вполне некрофильская. Там постоянно показываются трупы в огромных количествах, что-то происходит на грани ядерного взрыва и так далее.

То есть программа очень внятно транслирует, что смерть – это естественное состояние человека, гораздо более естественное, чем жизнь, ибо по старой шутке, что вы планируете делать  в 21-ом веке – большую его часть я планирую провести в могиле. То есть ориентация на смерть избавляет человека от ужасов планирования собственного обыденного существования. И чем скорее эта мысль будет донесена до десятков, миллионов россиян, тем скорее будет уменьшаться знаменатель. А, значит, будут скорее решаться экономические и социальные проблемы страны. Действительно, экономика страны, в которой государство – всеобщий кормилец, уже не выдерживает такого населения, которое не только не приучали работать, но и последовательно отучали от этого.

Лобков: Но есть же другой путь – население заставить кормиться самому. Такие попытки были, но почему-то само государство этого не хочет, потому что, видимо, тогда в нем пропадает функция чиновника, он же является и палачом, он же является и дарителем жизни, он же и отнимает жизнь. Поэтому так много в последнее время инициатив различных по ограничению и смирению населения, налоги на недвижимость, межевание земли. В этом контексте совершенно, мне кажется, неверно наши  политические обозреватели трактуют межевание земли, которое сейчас прошло во всех регионах России, самое чувствительное, конечно, в Москве и в Питере.

То есть межевание земли – это что такое? Это мать, сырая земля, это то, что приемлет всех, на ней вы живете. На ней вы просто строите дом, а без вас ее межуют, то есть линуют, вот те два аршина некрасовские вам, государство приходит и ее расчерчивает под вами живущими, на вас уже мертвых рассчитывая. Мне кажется, что акт сам сакральный межевания земли – это очень важно. Очень важны эти все налоги на недвижимость, которые показывают, что жить невыгодно, сдавать квартиру, заниматься экономикой, платить торговые сборы невыгодно. Выгоднее быть мертвым. Мне только непонятно, почему нет позитивной программы.

Стас, вы поняли, почему нет позитивной программы, популяризации умирания, популяризации социальных захоронений, удешевления их, какая-то работа в этом направлении просветительская, почему она не ведется?

Белковский: Потому что не все сразу же, Павел. Возьмем программу «Русская смерть» 2009 года, которая принадлежит моему совместно с коллективом авторству, там все это есть. В частности, и потребительское кредитование могил, так называемая программа «всеобщей могилизации», субсидирование процентной ставки по кредитам, взятым на похороны, поминки, 9 дней, 40 дней, что можно в сотрудничестве с Русской православной церковью сделать. Все эти шаги, очевидно, еще впереди. А что касается самокормления людей, то такие эксперименты уже проводятся, в первую очередь в Донецком и Луганском регионах Украины, где полностью самоуправляемая экономика, где люди, не получая официально денег от Украины, где они состоят формально, ни от России, где они хотят формально и фактически состоять, кормятся сами по себе каким-то подножным углем, другими природными ресурсами.

Лобков: Но опять же это все территория загробного мира. Мне кажется, что основная проблема культа смерти в двух, по крайне мере, странах, которые исторически похожий путь совершили в 20 веке: одна правящая партия много лет, гигантская черная подпольная экономика, социалистическая революция, социальный эксперимент, великая монументальная и зачастую тоже такое загробное искусство – это Россия и Мексика, хотя одна страна – католическая, другая – православная. Но в одной совершенно народное католичество, в другой – совершенно народное христианство, которое больше имеет отношения к язычеству.

Белковский: Все это – форма язычества, как мы с вами понимаем, Павел.

Лобков: Конечно. Мексиканское католичество  тоже частично в форме язычества. Хочу показать пример, почему страны немного похожи. В разгар кризиса 2008-2009 годов в Мексике резко упала нефтедобыча, сократились доходы на нефть, обеднело население, очень многие пошли в наркодельцы. В Мексике есть праздник Святой смерти, с ним борется католическая церковь. Это тоже ратный труд, то это есть это Гиркины разнообразные, Моторолы. Мне кажется, нужна какая-то позитивная программа. Вместо этих ледовых ледышек нужно показывать яркие образы смерти с тем, чтобы к ней обращались, к ней полились.

Белковский: В первую очередь, надо использовать возможности информационно-аналитического телевещания федеральных каналов, чтобы показать экономическую и социальную сторону загробного мира, даже не процедуру смерти как таковой, которая происходит мгновенно, надо показать, что в загробном мире цены на нефть стабильны, составляют где-то 1000 долларов за баррель, не меняясь никогда, что там царит хороший климат – круглогодично в загробной мире 19-22 градуса.

Естественно, все это касается только тех россиян, которые добровольно и сознательно выберут путь смерти, чтобы избавить российскую экономику и социальную сферу от себя в качестве бремени. Тех, кто будет сопротивляться, может ждать и адское пламя, где россиянин может повстречаться с Михаилом Саакашвили, с Виктором Ющенко, Бараком Обамой и другими людьми, которым ничего после смерти хорошего не суждено.

Лобков: Мне кажется, что многие русские не очень понимают все эти прелести, потому что они ожидают, что по аналогии с этим миром в загробном мире их ждет такая же бюрократия, такое же оформление квиточков, такие же бессмысленные окошки и печати, пропуска, в конце концов, стояние у дверей, за которыми даже не знаешь, что тебя ждет.

Белковский: Федеральные телеканалы и должны объяснить россиянам, что это не так, потому что российский бюрократ бессмертен, поэтому он не окажется на том свете никогда. Кроме того, российская элита имеет совсем другое здравоохранение, качество алкоголя и так далее, поэтому она на тот свет не торопится. Поэтому простой россиянин, оказавшись в лучших местах того света, не столкнется ни с какой бюрократией и с российской элитой. Он столкнется с тем обществом, о котором он мог бы только мечтать. 

Лобков: Я тоже когда-то занимался проблемами русской смерти. Почему вообще культ смерти так популярен в углеводородных странах? Потому что углеводород – это и есть продукт смерти. Жили когда-то ящеры, они умерли, гнили, не догнили, фораминиферы, гнили – не догнили. Были огромные деревья, они гнили, но обуглились и превратились в каменный уголь, который сейчас в Донбассе и добывают в этих копанках. То есть в Мексике, в Бразилии, в Нигерии, в России, везде, где культы смерти распространены, они распространены, потому что основной продукт, потребляемый и выносимый наверх, это продукт, который является сотворчеством жизни, солнечных лучей и смерти, то есть это их разложение в недрах земных.

И в этом смысле есть две конкурирующие теории. Во-первых, теория, которая преобладает, что это все нефть и газ, и дерево, и уголь – это все продукты смертельного разложения. Тогда все понятно, все это конечно, больше таких катаклизмов, как в Меловом периоде, не происходит. Значит все, что у нас есть, это у нас есть, ресурсы ограничены, и они будут дорожать, несмотря на временные политические подешевения.

Есть другая концепция, они считается такой ересью, основанной на некоторых пробах, часть из них добыта на Камчатке. Это так называемая зеленая нефть. Она показывает, что как будто бы нефть возникает заново, каким образом – непонятно, абиогенный способ, то есть без участия живых организмов. Если это так, то нефть бесконечна, газ бесконечен, и нет никаких причин ни дорожать, ни дешеветь. Она совершает некий круговорот. И вся цивилизация, построенная на конечных ценах на нефть, построена не неверных принципах. И в этом смысле культ смерти – это культ нефти. И если это будет развенчано рано или поздно, а я почему-то верю в абиогенную теорию, то получается, что все это здание стоит на одном очень хрупком камешке.

Белковский: Павел, я не вижу противоречий между этими двумя теориями. Хотя я не биолог, но в свое время, поступая в медицинский институт, получил 5 баллов на вступительном экзамене по общей биологии, отвечая на тему «Митоз и мейоз». Мы должны здесь подчеркнуть разделение двух миров – нынешнего мира, нашего, в котором углеводород является продутом смерти, неслучайно поэтому все нефтяные газовые поля, которые были открыты, основаны в Советском союзе во второй половине 20 века, находятся на территории ГУЛага, той самой мощной в истории России машины смерти. И ситуация с углеводородом в потустороннем мире, где каждый россиянин окажется