Лекции
Кино
TED BBC
Илья Эренбург «Оттепель», 1954 год
Сто лет — сто лекций Дмитрия Быкова. Выпуск № 55
Читать
10:50
0 21722

Илья Эренбург «Оттепель», 1954 год

— Сто лекций с Дмитрием Быковым
Сто лет — сто лекций Дмитрия Быкова. Выпуск № 55

В новом выпуске «Ста лекций» — 1954 год в повести Ильи Эренбурга «Оттепель». Дмитрий Быков на примере этой книги, забытой сейчас, рассказывает об основных литературных тенденциях оттепели: проблеме репрессированных, появлении человеческих  чувств и «восторга человека». Показывает, как писатель отходит от главной проблемы сталинизма — табуирования человечности и называет Эренбурга «лучшим журналистом среди советских писателей, лучшим поэтом среди журналистов и самым честным интуитом во всей советской литературе».

Добрый вечер, дорогие друзья! 1954 год в программе «Сто лет ― сто книг», повесть Ильи Эренбурга «Оттепель».

Странное дело, но от повести Эренбурга «Оттепель» ничего, кроме названия, в литературе не осталось. И это правильно, повесть плохая. Но говорим мы об этом не потому, что она плохая, а потому что нас занимает сам феномен оттепельной литературы, который начался с Эренбурга.

Главных явлений здесь три. Первое: стержневая тема оттепельной литературы ― условная борьба архаистов и новаторов на производстве. В повести это не главная тема, Эренбург не любит производство, не очень его знает, и это видно уже по его так называемому производственному роману «День второй». На самом деле, конечно, Эренбурга занимают прежде всего судьбы художников.

Но тем не менее конфликт Журавлева и Соколовского, который там есть, условно говоря, гуманиста и авральщика, там заложен, просто метафора Эренбургу важнее, чем конкретный конфликт. Когда в город пришла весна, снежная буря разрушила несколько бараков. И мы понимаем, что весна, которая пришла в том числе в советскую жизнь, будет не столько созидательна, сколько разрушительна. К сожалению, люди слишком привыкли жить в холодах, привыкли, что в холод все прочно, а вот когда все двинется и потечет, к этой ситуации они не готовы.

Вторая черта оттепельной литературы ― в ней не описываются, а называются приметы. Скажем, в «Одном дне Ивана Денисовича» не описана, а названа премьера Завадского, а люди все понимают. Это точечные уколы, намеки, сеть умолчаний, наброшенная на реальность. Читатель не столько понимает, сколько догадывается.

То, что русская литература оттепельного периода эзопова, это полбеды. Дело в том, что это такой «новый советский символизм», по выражению Нонны Слепаковой. Это ситуация, когда вместо всестороннего исчерпывающего описания предмета на него дается намек. Такими намеками полна эта повесть. Там появляется врач-вредитель, есть упоминание о врачах-вредителях. Конечно, сам феномен не раскрыт, но о чем идет речь, мы знаем.

Из ссылки возвращается, например, отчим главного героя, инженер Коротеева. Мы не знаем, за что посажен этот отчим. Он намекает на то, что у него было какое-то общение с иностранцами. Современный читатель даже еще… хотя, может быть, современный-то как раз поймет, почему нельзя было общаться с иностранцами. Но дело Коротеева-старшего опять же не описано, на него брошен намек. И вот такими намеками полнится вся вещь.

Я уже не говорю о том, что в ней нет ни одной эротической сцены, хотя все герои заняты любовными проблемами, а есть короткие намеки впроброс. И вот это третья черта всех оттепельных текстов ― там обязательно возникает проблема беззаконной любви. Помимо проблемы репрессированных и проблемы конфликта, условно говоря, волюнтариста и гуманиста, там обязательно есть уходящая от мужа женщина, которая изменила и впервые вместо угрызений совести чувствует даже некоторую радость ― все было очень хорошо.

Александр Жолковский вспоминает: для него семнадцатилетнего повесть «Оттепель» была революцией, потому что там после адюльтера, после того, как жена мужу изменила, герои пошли не каяться в партком, а в кафе-мороженое. После того, как они переспали, они отправились в кафе. Сама героиня поражается собственному цинизму, и мы поражаемся вместе с ней.

Конечно, повесть «Оттепель» ценна не слабым и достаточно робким сюжетом, не дискуссиями о литературе, которые там постоянно идут, не разговорами о любви, модернизме, связи с заграницей. Она ценна главным ― стало можно проявлять человеческие чувства. Стало можно высказывать разные мнения о литературных текстах: повесть начинается с обсуждения произведения в заводской библиотеке. Стало можно не соглашаться с начальством. Наконец, стало можно любить не только мужа, и муж этот стал плохим не только потому, что всего себя отдает производству, а жене не уделяет внимания. Например, он лжив ― пишет одни отчеты, а делает совершенно другие вещи. Оказывается, партийный работник может лгать.

Эта повесть типично эренбурговская по двум параметрам. Во-первых, Эренбург страшно тороплив. Он, как правило, старается ― как настоящий журналист, это черта хорошего журналиста ― первым застолбить тему, территорию. Пусть он очень небрежен в освещении и раскрытии этой темы, но он первый. Он раньше других успевает даже не понять, а проинтуичить, поймать намек, который носится в воздухе, и это написать.

Вторая его черта, которая тоже здесь принципиальна, ― Эренбург первым начинает нарушать табу. Он говорит то, что понимают все, но он это проговаривает вслух. На этом был построен самый популярный и талантливый его роман «Хулио Хуренито», где он первым поймал фигуру плута (или трикстера, как это называет Липовецкий), ключевую для двадцатых годов. Потом из Хулио Хуренито получились и Остап Бендер, и «Растратчики» Катаева, и Невзоров у Толстого, отчасти ― Беня Крик и Воланд. Все это ― великий провокатор Хулио Хуренито, из которого получился потом великий комбинатор.

Он первым замечает то, о чем не принято говорить. Например, в «Хулио Хуренито» он первым заметил, что самого Ленина тяготит та Россия, которую он построил, потому что он хотел совершенно другого. Лобастый революционер, с которым встречается Хуренито, сам не понимает, что получилось из России, потому что его абстракции в приложении к России дали совершенно непредсказуемый результат.

Вот так и в «Оттепели» ― он первым почувствовал, что главной проблемой сталинизма было табуирование человеческого, и первым заговорил об этом. «Оттепель» ― не возвращение к ленинизму, к партийной правде, даже не возвращение к дем