Поддержать программу

Леонид Леонов «Вор». 1927 год

Сто лет — сто лекций Дмитрия Быкова. Выпуск №28
Ведущие:
Дмитрий Быков
21 778
10
Расписание
Следующий выпуск
3 декабря 15:00
суббота: 15:00
понедельник: 03:00, 18:20
вторник: 02:00, 12:20
четверг: 12:20

В новом выпуске проекта «Сто лекций» Дмитрий Быков рассказал о 1927 годе в романе Леонида Леонова «Вор». Поговорили о том, как с помощью литературы можно бороться с революцией, и как в то время уголовный мир стал единственной средой, в которой закон и правила всё еще имели значения.

Добрый вечер, дорогие друзья! У нас с вами продолжается цикл «Сто лет ― сто лекций». 1927 год, Леонид Леонов, роман «Вор».

К этому роману существует отношение полярное. Горький считал его шедевром и даже после этого романа сказал Леонову: «Что я? В сущности, я всего лишь публицист». Леонов вспоминал впоследствии: «Кажется, моя ошибка была в том, что я слишком вяло его разубеждал». Это очень верно, он его плохо и мало разубеждал, и они в конце концов рассорились. Но Горький ссорился со всеми своими протеже.

Другая точка зрения сравнительно недавно выражена в статье Марка Амусина, который, обозревая жанр романа в романе, романа о романе, замечает, что в целом «Вор» ― вялая, рыхлая и шаблонная книга. Истина, наверно, находится где-то посередине. Писал же Воронский, что так писать под Достоевского, как пишет Леонов, может только очень талантливый писатель. Действительно, это книга, с одной стороны, ужасно вторичная, с другой, ослепительно талантливая.

«Вор» интересен своей тенденцией, а не исполнением. Вряд ли сегодня найдется человек, который стал бы читать «Вора». Там через многое приходится продираться, но две вещи в «Воре» очень хороши. Во-первых, как всегда, у Леонова атмосфера. Он мастер создания, нагнетания этой атмосферы. Можно любить или нет роман «Пирамида», но атмосфера института Шатаницкого, как она там описана, атмосфера перманентного ремонта, страшных, загадочных перемещений… Это не хуже, чем «Сказка о тройке». Или атмосфера, скажем, «Нашествия», мрачная, сумрачная, накануне взятия города гитлеровцами, всеобщая паника и героизм отдельных людей.

Он атмосферный человек, он умеет создать и нагнетать, как правило, довольно мрачные чувства. Здесь, в общем, Москва воровская, тихий район Благуши, московская окраина, на которой последний трамвай делает кольцо и уезжает, оставляя главного героя, Фирсова, среди мира московских подмастерий, скупщиков краденого, проституток. Это атмосфера, переданная мастерски. Мастер Пухов, у которого «У» на вывеске смотрит в другую сторону, из-за чего получается «Пчхов». Это довольно жутко сделано. И страшный король московских жуликов вор в законе Аггей с его размышлениями о том, как легко и не страшно убивать. Это сделано хотя и малярной кистью, конечно, но довольно убедительно.

И вторая вещь, которая «Вора» делает практически бессмертным образцом литературы двадцатых. Это его отчетливо криминальный полудетективный характер. Я говорил уже о шоке двадцатых применительно к тому, что главным героем литературы двадцатых годов вдруг, представьте себе, оказался не революционер или контрреволюционер, не красный, не белый, не победитель или побежденный. Только в пьесе и романе Булгакова они и есть, в  общем, может, у Гладкова в «Цементе».

Основная масса ― либо плуты, герои вроде Бендера и Невзорова, или воры. Это криминальные романы. Это «Конец хазы» Каверина, который Мандельштам называл образцом литературного мастерства, это «Республика ШКИД» Белых и Пантелеева, это «Педагогическая поэма» Макаренко. Жизнь беспризорников. Это «Коровинское дело» Булгакова с описанием маньяка, это многочисленные жизнеописания Леньки Пантелеева, знаменитого вора. Все это блатные, криминальные истории. Кстати, и «Гадюка» Толстого, наиболее  наглядный пример, или его же «Голубые города».

Наиболее наглядный ответ на вопрос, почему именно они, нам дает Леонид Максимович Леонов. Он очень молодой человек, ему 28 лет, когда он пишет «Вора», это объясняет нам, почему большинство гениев той поры, попавших под революционное излучение, были так безбожно молоды. Шолохову 23 года, когда он начинает «Тихий Дон» (а я убежден, что он сам его пишет), точно так же и Леонову 23 года, когда он пишет первые свои романы «Барсуки» и «Соть», появившиеся практически одновременно. Очень молоды и Бабель, и Пильняк, и Артем Веселый.

Это всё люди, которые вчера или слезли с седла, или, как Катаев, с агитпоезда (и Катаев очень молод, когда создаются его шедевры двадцатых годов, не говоря уже про Ильфа и Петрова). Это всё люди, которые еще только начали жить, и на них сразу обрушились грандиозные эпопеи русской революции. Леонов, который успел побывать и у белых, и у красных, и в Архангельске послужить редактором белогвардейской газеты, помещать там стихи, а потом перебежать на красную сторону ― именно он как раз понимает главную закономерность, что же случилось с людьми русской революции. Они деклассированны, уничтожены. По большей части они превращаются в воров, преступников, убийц. Куда им деваться в эпоху НЭПа? Что они умеют? Торговать им претит, вписываться в новую среду…

Митька Векшин, второй главный герой романа (Фирсов ― повествователь, Векшин ― вор), после того, как вернулся с Гражданской войны и на него нэпманша наорала в магазине, почувствовал желание стать вором. Он понял, что не может противопоставить ничего этим людям. Власть взяла Эльзевира Ренессанс ― это персонаж «Клопа» Маяковского. Власть взяли мещане. Про НЭП Маяковский писал: «Многие товарищи повесили нос, напрасно, товарищи, очень не умно-с!». А как было не повесить? За что боролись? За то, чтобы прежнее вернулось в ухудшенном виде? Как формулировал тот же Маяковский, «теперь раздувают из мухи слона и продают слоновую кость». Действительно, раньше кость была подлинная, а теперь это слон, раздутый из мухи. Конечно, это пошлое, страшное время, в это время люди, которые привыкли быть борцами, не мириться ни с какой подлостью, как героиня толстовской «Гадюки» ― что им остается, кроме как расстреливать всю эту сволочь из призового нагана, подаренного за героизм? Что им остается, кроме как идти в воры?

Конечно, это мир блатной, наводненный бывшими героями революции, не находящими себе места. И конечно, всякое время перемен приводит к разгулу преступности. Именно поэтому «Вор» ― картина подпольной Москвы. Надо сказать, как истинный ученик Достоевского, Леонов имеет вкус к изображению подполья, подпольного человека. Подпольные типы у него бывают трех видов. Первые ― это бывшие, которые не списались. Таких героев у него довольно много. В ранней, но переписанной и поздно опубликованной повести «Evgenia Ivanovna» он как раз показывает людей, не находящих себе места, чьи идеалы поруганы.

Второй вариант ― это священники или тайно верующие, люди, которых заставили отречься от веры, как дьякона Матвея (Лоскутова) в «Пирамиде», но они не могут этого сделать и продолжают жить тайно, подпольно, катакомбно. Иногда они становятся бродягами, как в замечательном рассказе 1928 года «Бродяга», странниками, которые ушли из дома. Это вечный кошмар Леонова ― выгонят из дома и придется странничать.

И третий тип ― люди искусства, подобные Фирсову, «гражданину в клетчатом демисезоне». Все время подчеркивается демисезонность, межсезонность его одеяния и положения. Положение его промежуточно. Почему он пишет о ворах? Потому что это единственная тема, которая его сейчас волнует, это люди без корня, не укорененные в действительности. И он сам абсолютно такой же. Поэтому подпольные леоновские герои каждому читателю что-то важное о нем подспудно говорят, раскрывают какую-то важную часть его  собственной личности.

Сюжет романа как раз довольно ходулен и прост. Есть Митька Векшин, бывший красный командир, который зарубил пленного, жестоко отрубил ему руку совершенно безо всякой необходимости. Теперь его преследует этот кошмар, он сдвигается умом. Есть его сестра-циркачка Таня, тоже очень сквозной, частый образ в русской и мировой литературе, которая, конечно, гибнет, выполняя свой знаменитый прыжок, потому что начинает бояться.

Цирк ― очень частая сфера у Леонова. Не случайно один из героев «Пирамиды», старый фокусник, говорит: «Священное и волшебное осталось нынче только в церкви и в цирке», двух однокоренных словах и местах. Многие считают, что церковь и цирк не однокоренные слова, но есть и другая точка зрения. Так вот, цирк и церковь ― два места, где у Леонова чаще всего происходит действие. Не забудем, что в цирке работает ангел в «Пирамиде», как Хоттабыч, и в церкви начинается действие романа. Точно так же цирку есть место и в «Воре», цирк ― единственное место, где осталось чудесное и осталась смелость.

Кроме того, есть вторая героиня, очень важная, это давняя подруга Векшина, в которую он был когда-то влюблен, Маша Доломанова. Ее изнасиловал тот самый Аггей, олицетворение мирового зла. Она стала с ним жить и через некоторое время сама стала одной из королев московского преступного мира, страшной роковой красавицей Манькой Вьюгой. Наверно, это сделано у Леонова с наибольшей бесвкусицей, потому что Манька Вьюга ― это пошел салонный роман, роман десятых годов. Это лишний раз доказывает, что двадцатые годы были ничем иным, как выродившимся русским Серебряным веком. Романтический герой деградировал в вора или плута, Бендера, а романтическая героиня, демоническая женщина, Настасья Филипповна русской литературы превратилась в Маньку Вьюгу, такую главворовку. Векшин по-прежнему влюблен в Маньку, она в него, но между ними легла революция и жизнь, между ними стоит Аггей, поэтому они вожделеют вотще.

Главный сюжет романа ― это перековка Векшина, который сначала становится из красного командира вором, а потом, бежав из Москвы, поступает в артель лесорубов. Это незавершенный сюжет. Леонов сделал три редакции романа, в 1956 году переписал его начисто, а в 1990-1991 (ему уже был 91 год!) он приписал туда новый эпилог, в котором судьба Векшина размыта, скорее всего, он гибнет. Он понимал, что такой герой не выживет.

Невзирая на всю ходульность некоторых сюжетных поворотов, скажем, первая кража Векшина оказывается кражей реквизита у его сестры… Это вечная драма всех русских романов о революции. Все герои постоянно встречаются, сталкиваются, оказывается, ах, это тот самый, они пересекались еще тогда… До абсурда это доходит только в «Докторе Живаго», но есть и у Леонова. Это не очень уклюжая попытка романа справиться с массовым великим действом революции, попытка традиционно организовать то, что на самом деле выражается в сплошном хаосе. В этом хаосе герои постоянно почему-то сталкивается. Так будет и у Каверина в «Двух капитанах»: а это ваше было письмо, оказывается, это вы организовали ту экспедицию. Это довольно наивно выглядит.

Но и ходульность фабулы этого романа все-таки не так важна на фоне выдающейся точной социальной диагностики. Диагноз поставлен абсолютно точно. Те люди, которые делали революцию, оказались ее первыми жертвами, те люди, для которых она делалась, погибли первыми. Те, кто в результате революции победил, в ней совершенно не нуждались. Это рассказ о кровавом тупике, роман о том, как настоящая цель и настоящий пафос русской революции перешли в подпольные «хазы», в царство блатной романтики, потому что мир уголовников ― последняя среда, где закон еще что-то значит и где еще наличествует хоть какая-то совесть. Это мир, где есть какие-то правила. Векшин идет в этот мир потому, что это последняя среда, где еще требуется храбрость, хладнокровие и какие-никакие представления о порядочности. В нэповском мире всего этого уже нет.

Тут, естественно, возникает вопрос, а кто вообще сегодня читает Леонова. Многие читают, как ни странно. Может быть, небольшой процент, но это значительное количество людей. Это люди неглупые. Можно назвать, конечно, очень неплохую книгу Захара Прилепина о нем, можно назвать достаточно широко исследуемый и часто обсуждаемый сегодня роман «Пирамида», последнее его произведение, опубликованное за месяц до смерти, когда ему было 95 лет. Можно вспомнить, естественно, регулярно ставящиеся его пьесы, такие как «Золотая карета» или «Метель», чуть было не приведшая к его аресту, «Нашествие».

Другой вопрос, кто те люди, кто читают Леонова. Кто сегодня читает, например, «Вора»? Самый слабый роман ― «Русский лес», о нем мы не будем говорить подробно, хотя и в нем есть идеологически интересные вещи. Как Марк Щеглов написал, очень точное представление о страшной, злой силе русского характера. Мне-то, кстати, «Русский лес» кажется интересным романом, потому что Горацианский ― это явно Вышинский, а написать такой точный портрет Вышинского в 1953 году ― это надо было быть довольно храбрым парнем, а общего там довольно много.

Я скажу, кто читает Леонова. Его читают люди, которых не удовлетворяет ни одна концепция человека, ни одна правда, никакой компромисс. У Леонова было четкое представление: мир устроен неправильно, в человеке нарушен баланс огня и глины, человек рожден, чтобы уничтожить мир. Он так смотрит, для него человечество ― царство тотальной дисгармонии. Кто так трагически воспринимает мир, не находит никаких утешений ни в религии, ни в социальных утопиях, кто знает, что человек все испортит, тот и читает Леонова.

И вот этот мир подполья, крови, страха описан у него удивительно точно. Поэтому когда его читаешь, утешения не испытываешь, но чувствуешь радость от совпадения собственных тайных догадок с писательским замыслом. Я помню, когда я в 13 лет читал «Вора», ужасно радовался тому, как мировидение автора и сам строй его речи совпадает с моими худшими предположениями. Как хотите, а это было очень утешительное чтение.

Через неделю мы с вами поговорим о «Египетской марке» Мандельштама.