Поддержать программу

Михаил Булгаков «Дни Турбиных». 1926 год

Сто лет — сто лекций Дмитрия Быкова. Выпуск №27
Ведущие:
Дмитрий Быков
15 497
4
Расписание
Следующий выпуск
10 декабря 15:00
понедельник: 03:00, 18:20
вторник: 02:00, 12:20
четверг: 12:20
суббота: 15:00

27 из 100 лекция Дмитрия Быкова — 1926 год в драме Михаила Булгакова «Дни Турбиных». Как прошла премьера пьесы в театре, почему её так полюбил Сталин, и как произведение помогло Булгакову выжить — смотрите в новом выпуске проекта «Сто лекций».

.

Добрый вечер, дорогие друзья. Мы продолжаем с вами курс «Сто лекций — Сто лет» и рассказываем о 1926 годе. 5 октября 1926 года в истории русского театра произошло событие, до сих пор непревзойденное. Пожалуй, можно сравнить с этим только успех «На дне», когда премьера закончилась демонстрацией и массовыми арестами. Здесь премьера закончилась семью вызовами карет скорой помощи, истериками, обмороками, слезами, сердечными приступами и получасовой овацией.

Молодая студия МХАТа, МХАТ-2, показал «Дни Турбиных» Булгакова. Пьесу, которую Сталин смотрел больше 20 раз, и Хмелеву, игравшему Турбина, говорил: «Мне ваши усики даже снятся». Чтобы Сталину снились чьи-то усики, пьеса действительно должна была содержать в себе некую сенсацию.

Драму М.Булгакова «Дни Турбиных» читайте на Bookmate 

Что же сенсационного было в этом произведении, которое в виде прозаическом, в виде романа «Белая гвардия», практически никем не было замечено?

Ну, во-первых, его третья часть в журнале «Россия» так и не вышла, вышли первые две, сменовеховский журнал «Россия» закрылся. Кто могли, прочли, кто могли, заметили Булгакова, и даже в Париже вышел этот роман отдельной книгой, за что Булгаков не получил ни копейки, и экземпляра не видел. Но тем не менее почему-то пьеса, довольно точно следующая роману, только город уже открыто называется Киевом, почему-то эта пьеса стала главной театральной сенсацией Москвы, хотя было с кем конкурировать. Больше того, эта пьеса сделалась своего рода «Чайкой» для молодого МХАТа, для поколения Хмелева, Тарасовой, Степановой, для тех, кто впервые сыграл булгаковскую драму перехода города из рук в руки. Ну, как вспоминали многие, слишком живо помнилась гражданская война, революция, Петлюра, сидение под абажуром в ожидании.

Помните знаменитый фрагмент из романа «Белая гвардия» — сидите под абажуром и ждите, пока за вами придут, да, может, еще и не придут, главное, держитесь абажура. Вот эта атмосфера хрупкого уюта семейного, который грозит сломаться, атмосфера общей невиноватости и расплаты, все равно надвигающейся на страну и на людей. Это было в «Днях Турбиных». Когда мы задаем себе вопрос, в чем причина сенсационного успеха этой пьесы, мы почему-то забываем самый простой и очевидный ответ — эта пьеса хорошо написана.

У Булгакова вообще пьесы хорошие, надо отдать ему должное. Можно любить или не любить его прозу, можно восхищаться «Театральным романом», можно восхищаться «Мастером», можно ненавидеть «Мастера», как делают некоторые. Я не принадлежу к их числу, я считаю роман гениальным, но очень опасным. Можно вчуже восхищаться булгаковскими фельетонами или, скажем, документальным его расследованием «Комаровское дело».

Но нельзя не признать одного — пьесы удавались ему лучше всего. По трем причинам. Во-первых, Булгаков невероятно увлекателен. От пьесы требуется прежде всего увлекательность. И вот даже когда у него нет жесткой фабулы, обычно-то она есть, как например, в «Блаженстве», в «Адаме и Еве», в «Иване Васильевиче», это пьесы фантастические, в буквальном смысле, он любит фантастику социальную, но даже когда жесткой фабулы нет, как например, в «Кабале святош» или в «Днях Турбиных», все равно увлекательно, мы все равно ждем, чем кончится. Нам интересно, кто сейчас войдет в турбинский дом, вернется Тальберг за Еленой или не вернется, уцелеет Николка или нет, уцелеет Мышлаевский или нет, для нас вот безумно важно это все. Он умеет увлекательно рассказать историю. Как замечательно сказала когда-то Виктория Токарева, хорошая пьеса строится по телескопическому принципу: каждый следующий эпизод, как в спиннинге, должен железно вытекать из предыдущего. В прозе это не обязательно, там логика произвольная, логика, скорее, музыкальная, воздушная. А пьеса — это жестко свинченная конструкция.

Булгаковская пьеса, это всегда конструкция, свинченная очень жестко, это первое. Второе, конечно, каждый герой говорит своим языком, и это язык виртуозно переданный, узнаваемый. Мы никогда не перепутаем, скажем, Тальберга с Мышлаевским, Николку с Алексеем Турбиным, у каждого собственная мелодика фразы, собственные любимые словечки, не навязчивые, не подчеркиваемые, а растворенные в ткани. Ну и третье, Булгаков блистательно передает атмосферу эпохи. Что бы это ни было, будь то атмосфера Парижа XVII века, или атмосфера Киева 1918 года, он с помощью паутины деталей, точно сплетенной сетки их, замечательно дает понять. В одной реплике «Снаряд лег, кажется, под Святошиным» сразу вся тревога и все неведение людей, которые в Киеве под обстрелом ждут решения своей судьбы. «Дни Турбиных» вызвали дикий гнев некоторой части публики, в частности, Ходасевича. Когда эту пьесу показали в Париже, когда МХАТ туда приехал на гастроли, и Ходасевич пошел ее смотреть, он наслушался восторгов, и обрушился на этот текст прямо с ненавистью. Ходасевич вообще был, откровенно говоря, человек неприятный, желчный, как сказал про него Шкловский, «муравьиный спирт вместо крови». Но тут, я думаю, дело было не в желчности. Дело было, с одной стороны, в зависти, «ах, почему же это не я написал», это чувство испытывали все, кто слушал булгаковскую пьесу. Но самое главное было в другом. Ходасевич заподозрил в этой пьесе марксистский подвох. Он сказал: «Да, это очень мило, и многим это кажется ностальгической пьесой, но под видом пьесы о дворянстве это проводит подлую мысль о том, что победа революции была неизбежна, а дворянство, интеллигенция исторически обречены. И эту гаденькую мысль Булгаков…». Ну, вы знаете это вечное стремление всех эмигрантов уличить всех, кто живет здесь, в конформизме, подлости, приспособлении. Грех сказать, но ведь это и сейчас происходит. Все, кто остается здесь, и здесь как-то пытается бороться, с точки зрения особо радикальных эмигрантов уже давно находятся на содержании у режима. Вот точно так же относились они к Булгакову. А на самом деле, пьеса Булгакова, она и об этом тоже.

И Ходасевич со злобой и точностью, с точностью истинной злобы, почувствовал эту главную мысль. Эта главная мысль в том, что сколь бы не были хороши эти люди, сколь бы они не были субъективно честны, они обречены, и дело их мертвое. И вот в этом трагедия. Если бы Булгаков был Треневым, каким-нибудь хорошим, но рядовым драматургом, он бы написал пьесу о том, что и для бывших есть путь исправления, или поскольку им нечего исправляться, для бывших есть путь сближения с новой властью. Ну, как Любовь Яровая, которая закладывает собственного мужа, сдает его, и тем покупает признание, тем покупает себе лояльность. Ну сколько было пьес, ну возьмите погодинские «Кремлевские куранты», сколько пьес о том, как старая интеллигенция приходит на смену, переходит на сторону нового режима и говорит, да, вот теперь-то я наконец-то послужу своему народу. И «Депутат Балтики», фильм, тоже кстати говоря, по пьесе сделанный, и масса драматургии, «Огненный мост», масса драматургии, которая рассказывает о этом самом, как интеллигенту, как дворянину даже, не закрыт путь к сотрудничеству с советской властью. Булгаков в «Днях Турбиных» показывает совершенно четко — ребята, нет никакого пути, вы обречены, вы сходите со сцены, это конец. Надо принять его мужественно, достойно. Вот, может быть, в этом и была гениальность пьесы, что она показывает — всем этим прекрасным людям в диапазоне от Студзинского до 21-летнего Лариосика, трогательного провинциала, который говорит: «Не целуйтесь, меня тошнит», вот всем этим добрым, прелестным людям путь один — будущего нет. Все кончено. И когда по улицам «Белой гвардии», по улицам города проходит Красная гвардия, все, что они могут делать, это ждать под своим абажуром. Это мужественное отношение к трагедии, это мужественное отношение к истории. Как замечательно сказал Михаил Карпов, очень хороший историк и китаист, Булгаков единственный писатель, в текстах которого объективно действует история, история как таковая.

Надо сказать, что Алексей Турбин, главный и в каком-то смысле автобиографический автопортретный герой, которого, кстати говоря, лучше всех, по-моему, сыграл Мягков в экранизации трехсерийной советской, лучше всех именно потому, что он сыграл трагедию, он не стал прятаться, он показал всю обреченность и безысходность этой фигуры, Алексей Турбин — это олицетворение воли, храбрости. Булгакову вечное спасибо должна была сказать московская публика уже за то, что он показал белых не карикатурно. Он показал белых офицеров с уважением и даже с нежностью. Вот почему все валом валили на этот спектакль, вот почему Маяковский называл его «ползучей контрреволюцией», а Булгакова постоянно включал в список пережитков. Помните, у него в «Бане», и в «Клопе» особенно, в «Клопе» даже просто перечисляются приметы старого быта, и там называют в том числе на букву «б» Булгакова и булгаковщину. Это тем более пикантно, что главным ходом булгаковской пьесы «Багровый остров», то есть перенесением действия в зал, Маяк довольно-таки беззастенчиво воспользовался в третьем акте «Бани». Ну просто взял все, что плохо лежало, и туда к себе перенес. Надо сказать, что у них с Булгаковым были довольно натянутые, но неплохие отношения. Любили они играть в бильярд, любили поддевать друг друга, и не случайно Булгаков ему сказал: «Владимир Владимирович, не обольщайтесь, на вашей могиле и на моей могиле спляшет ваш Присыпкин», на что Маяковский мрачно пробасил: «Согласен». По другой записи, «Построит дачу на нашей могиле ваш Присыпкин». Так и вышло. Так вот в булгаковской пьесе, что и делало ее в глазах Маяковского пережитком белого движения, в этой пьесе все герои положительные. Кроме Тальберга, который сбежал от красавицы Елены. Они все добрые, славные люди, и в этом-то и есть главная драма. История воздает не по делам, история это жесточайшая драма без всяких моральных оправданий. Единственное, что можно сделать в этой ситуации, это героически принять свою участь, не пытаясь ее изменить, не пытаясь купить себе новую жизнь, не пытаясь добыть права. Встретиться лицом к лицу с исторической необходимостью, не пренебрегая при этом ни своей честью, ни своим достоинством, встретить со всем сознанием обреченности, со всей гордостью обреченности. В этом смысле и Елена, и Николка, и Алексей, все Турбины, они носители именно русского самосознания, русского офицерского долга, русской женской совести, русского долга, помните, который еще по пушкинской Татьяне мы помним. Вот это сознание гордой обреченности и делает пьесу таким выдающимся явлением. Вот почему, собственно говоря, тысячи людей смотрели ее как только могли, не по одному разу, при первой возможности старались туда попасть. Потому что со сцены дышала, говорила, обращалась к ним прежняя русская культура, практически истребленная.

Возникает вопрос — почему же Сталин так эту пьесу любил? Да ответ очень прост, потому что Сталин был стихийным монархистом, а, может, даже не стихийным, вполне убежденным, и не случайно при первой возможности он в Великой Отечественной войне вернул золотые погоны. Я кстати, до сих пор хорошо помню дедовы майорские погоны, которые хранились у нас после войны, да кажется, и до сих пор хранятся. Золотые, они меня в детстве восхищали. Золотопогонниками называли белых офицеров. А Сталин вернул практически всю атрибутику белого офицерства, упразднил кубари. Более того, он вернул понятие русского, русского национального, ведь слово «русский» было практически под запретом, считалось национализмом. Он вернул всю имперскую идеологию. И то, что Булгаков монархист и этого не скрывает, ему это очень нравилось. Потому что без монаршей власти, он был уверен, эта страна развалится, об этом, в конце концов, и был спектакль «Дни Турбиных». Этот спектакль о чести. Сталин, который сам о чести имел самое приблизительное представление и никакими моральными, даже предрассудками, себя не ограничивал, любил посмотреть на чужую честь, любил ею полюбоваться. Как, может быть, любит эскимос полюбоваться папуасом. Он прекрасно понимает, что он никогда таким не станет, но полюбоваться этим он очень хочет. И имитировать это он очень хочет. Вот поэтому, собственно, Булгаков пользовался сталинским особым уважением, сталинской неприкосновенностью. Доходило до мистики. Когда сняли все пьесы Булгакова с репертуара, не поставили «Бег», сняли и «Дни Турбиных». Неожиданно, а Булгаков очень любил такие мистические совпадения, неожиданно его домработница сказала ему с убежденностью: «Пьеса ваша пойдеть». Она не знала ни о какой пьесе, она понятия не имела, что происходит. А через два дня пьесу восстановили. И вот такой мистики у Булгакова было много. Видимо, пьеса эта, действительно, прав Ходасевич, советской власти была нужна. Нужна она ей была, может быть, как иногда прикованному к постели инвалиду нужен телевизор, по которому показывают бегуна. Стране, начисто лишенной понятия о чести, хотелось хоть где-то на эту честь посмотреть. Это и привело к тому, что Булгаков был обложен со всех сторон, но все-таки выжил.

Да, вот тут вопрос о том, почему все-таки последующие постановки этой пьесы такого успеха не имели, только та МХАТовская. Ну как сказать, не имели. Понимаете, вот тот спектакль МХАТовский, который сейчас идет, где Хабенский, на мой вкус, гениально играет Турбина, и потрясающий, добрый, толстый Лариосик-Семчев. Кто бы мог представить такого Лариосика? Его всегда играли тощие, испуганные провинциалы. И тут добрый, толстый ангел, Семчев, вот этот Лариосик. А почему ему не быть таким? Нормально. Это, собственно, постановка, имеющая успех заслуженный и держащаяся, насколько я знаю, на сцене до сих пор, она неплоха, это спектакль Женовача, с его таким присущим ему культом дома. Не зря Швыдкой говорит, что Женовач это Эфрос сегодня. Эфрос, с его сентиментальностью, с его нормой, с его страстями домашними. Это очень домашний спектакль. Вот тот спектакль, та «Белая гвардия», еще в версии Станиславского и Немировича-Данченко, главным образом, конечно, Немировича, та «Белая гвардия», это спектакль о трагедии. А это такая более плюшевая версия, более комнатная, но она безусловно имеет успех. Просто она нам не так понятна, потому что переворот, пережитый нами в девяностые, несравнимо меньше и мельче, чем вот та грандиозная трагедия, которую переживали герои Булгакова. Мы еще по масштабам своим не дотянули. Но что-то мне подсказывает мрачную мысль, что мы еще дотянем. Может быть, именно поэтому единственный плюс грозных событий, которые нас ждут, это то, что за то уж «Белую гвардию» мы сможем понять и посмотреть со всем ее эмоциональным диапазоном.

Любопытно, что вот первый состав, первая постановка «Белой гвардии», «Дней Турбиных», она очень надолго определила амплуа всех этих людей. Вот Тарасова, которая играла Елену, рыжеволосую красавицу, так с тех пор и играла жертв эпохи, таких как Анна Каренина. Ее горделивое такое, трагическое величие, такая немного Валькирия она была, это сопровождало ее всю жизнь, кроме, конечно, тех ужасных случаев, когда ей приходилось играть в чудовищных пьесах Сафронова. Но в классическом репертуаре Тарасова осталась такой навеки Еленой, жертвой эпохи. Яншин, сыгравший Лариосика, бесконечно обаятельного, так и остался навсегда в роли комического чудака, хотя бывали у него и замечательные трагические роли. Но тем не менее, главное, что было, оно так и осталось при нем. Ну и разумеется, Хмелев, это всегда герой и всегда государственник, даже когда он играет Каренина. Любопытно весьма, что постановщик, Судаков, он по сути дела никем как автор спектакля почти не воспринимался, потому что руководителями постановки были Станиславский и Немирович-Данченко, главным образом Станиславский, который, собственно, и задал пьесе вот это ее трагическое звучание, всячески подчеркивая тему обреченности. Именно поэтому такие молодые, прекрасные и безупречно красивые актеры были взяты на главные роли, чтобы по контрасту показать трагизм их участи. Ну и конечно, в первые же дни пьесу пришлось активно брать под защиту. Именно Луначарский был первым человеком, который пьесу всячески защищал. Запретить ее предлагали очень многие, начиная с Билля-Белоцерковского, который тоже, профессионально ревнуя, сам уже впоследствии автор пьесы «Шторм», идейный большевик, он как раз настаивал на том, что это вылазка врага. А Луначарский, кстати говоря, впоследствии и Сталин, все время повторяли: «Все, что нам на пользу, все, что несет нашу идеологию, особенно если оно талантливо, мы должны это поддерживать». Ну пусть он враг, но объективно, Сталин это повторял на встрече с украинскими писателями, те, по обычному писательскому доносительству, говорят: «А что это у вас идет пьеса Булгакова, давайте ее запретим». На что Сталин им говорит: «Все талантливое, что работает на нашу идею, нам необходимо». Он и «Бег» чуть было не разрешил, только дописать туда две сцены, в которых торжествует социализм, и, пожалуйста, ставьте. Но Булгаков не смог этого дописать. Любопытно, что именно в конце этой пьесы Мышлаевский говорит о необходимости переходить к большевикам, это сменовеховская идея Булгакова, печатавшегося в газете «Накануне». Называл он ее «Нуненака», и тем не менее он там печатался, и сменовеховскую идею, в общем, любил, идею красного монарха. Именно поэтому Сталин это в конечном итоге признал, и пьеса эта, в конечном итоге, да, работала, не скажу на советскую власть, она работала на историческую закономерность. А в этом ничего дурного нет.

Мы с вами через неделю поговорим о романе Леонида Леонова «Вор».