Лекции
Кино
TED BBC
Поэт Вера Полозкова: «Весь этот ад обязательно закончится»
Большое интервью
Читать
43:35
0 111138

Поэт Вера Полозкова: «Весь этот ад обязательно закончится»

— Синдеева
Большое интервью

В гостях у Натальи Синдеевой поэт Вера Полозкова читает стихи, рассказывает о том, как и на что живут современные поэты, и про новый статус «мамы».

Полозкова: Загадал, когда вырасту, стать никем.

Камер видеонаблюдения двойником.

Абсолютно каждым, как манекен.

Мыслящим сквозняком.

Как оступишься в биографию — сразу жуть,

Сколько предписаний выполнить надлежит.

Сразу скажут: тебе нельзя быть листок и жук.

Надо взрослый мужик.

Нет, я мудрый ящер, живущий среди пещер.

Иногда я склоняюсь к спящему под плащом

И пою ему на ухо: мир бесконечно щедр.

Ты теперь прощен.

Синдеева: У меня в гостях Вера Полозкова, поэтесса.

Полозкова: Здравствуйте, мои хорошие. Я ужасно рада и польщена.

Синдеева: А знаешь, как я рада. Я поняла, что я эту программу делаю не только потому, что нужно экономить, не только потому, что это получилось, а потому, что у меня еще есть возможность объясняться в любви героям, которые ко мне приходят и которых я очень люблю. Верочка, когда я в первый раз услышала твои стихи — это было на «Серебряном дожде». Я остановилась в машине, сделала радио погромче, я вообще не понимала. Я понимала, что ты молодая, мне сказали твой возраст. И я думала: «Этого не может быть, неужели эта девочка живет среди нас, она здесь, она пишет такие стихи?». В общем, обожгло.

Полозкова: Такой смешной момент. Мне позвонил Миша Козырев, мы не были тогда знакомы.

Полозкова: Я работала в музее, редактором сайта Музея актуального искусства. Мне 21 или 22 года. Миша Козырев для меня — это человек, который делает «Нашествие», вот это все, с которым происходят все эти артисты. Он большой очень человек. Он звонит и он так говорит, что у него сбивается на хрип голос, он говорит: «Слушайте, мне так неловко. Я хотел бы вас позвать в программу, но я придумал, что я к каждому тексту песню подберу. Я самовольно это сделал — ничего?». И для меня это как Дэвид Боуи позвонил и говорит: «Приходите ко мне в студию». Это была история про чудеса, конечно.

Синдеева: А в каком году это было, не помнишь?

Полозкова: Это был 2008 год.

Синдеева: Но тогда обожгло. А потом мы познакомились, а потом я наблюдала уже за тобой в разных твоих ипостасях. А потом мой муж периодически вдруг начал читать твои стихи, знаешь, просто раз — и цитировать их.

Полозкова: Это ужасно приятно слышать.

Синдеева: Как Козырев для тебя был какой-то небожитель, так для меня человек современный, еще такая молодая красивая девушка, которая пишет такие стихи… Я не понимаю. Когда у тебя нет этого таланта в таком маленьком даже преломлении — это непонятно. Поэтому ты для меня такой же кумир, Бог. Вер, в твоих стихах, особенно когда ты их сама читаешь, такой всегда оголенный нерв. Это часть, в том числе, образа чтения стихотворения или это твое постоянное состояние как поэта, которое острее и тоньше чувствует окружение?

Полозкова: В смысле, циничное ли я животное в жизни и играю ли я эту манеру?

Синдеева: Нет, я бы никогда этого у тебя не спросила. Но насколько этот оголенный нерв, он всегда и он в тебе. И если это так, то как с этим жить в обычной бытовой жизни?

Полозкова: Мне трудно говорить про эти вещи, потому что надо принимать еще много похвал в связи с этим, поскольку это трудно делается всегда со мной. Я сразу говорю, что я не ношу себя высоко как некоторого творца или что-то. Мне, например, бытовой дискомфорт любой очень легко переносить. Но как только начинается какая-то эмоциональная, человеческая фальшь — я начинаю жутко болеть. Я начинаю прям умирать. И с любой ситуацией насилия, давления, шантажа, предательства по отношению ко мне и по отношению к какой-то несправедливости острой, которую я наблюдаю, которая у меня на глазах происходит, на которую я не могу повлиять, мне очень-очень трудно. Я не знаю, я думаю, что это у всех более-менее настроенных на мир людей, и творческих в том числе, и всяких разных, по крайней мере, я дружу только с такими, которых это не оставляет равнодушными. Но что касается история, в частности, про стихи и аппарат, который начинает и производит стихи — это как раз про эту историю.

Синдеева: И что в этот момент происходит? Ты начинаешь писать или, наоборот, ничего не идет?

Полозкова: Запускается некий мучительный процесс рефлексии на эту тему. Хочется понять, как это устроено, почему это так мучает меня, почему это бросается мне в глаза. Как-то с этим провзаимодействовать. А провзаимодействовать можно, только уложив это и каким-то образом переработав, как-то пережив это с помощью текста.

Синдеева: А как это происходит? У меня была Айдан Салахова, я тоже задала ей этот вопрос: как картины, как скульптуры приходят в голову? Она говорит: «Это ежедневная работа. Ты обязан встать каждый день к холсту».

Полозкова: Ты должен в этом поле находиться, в этих силовых линиях ты должен находиться. Если ты перестаешь вообще читать про это, говорить про это с тремя людьми, которые тебя поймут, находить новых авторов, вдохновляться, поражаться, как это происходит, исходить ревностью творческой, понимать, почему он может, а я не могу, перечитывать книжки, разбирать тексты, понимать, как он сделаны, просматривать структуру, всю внутреннюю арматуру этого всего. Ты как только перестаешь это делать, оно перестает с тобой происходить, к сожалению. И это ужасно мучительный процесс.

Синдеева: То есть помимо гения, который в тебя входит через Бога.

Полозкова: Есть у Элизабет Гилберт прекрасная речь про это, про то, что до очень поздних довольно времен это было вынесено за существо человека, это было некое существо, которое приходит и вступает с тобой во взаимодействие, чтобы вы вместе что-то написали, что-то сотворили. С этим существом договаривались, его приманивали, с ним как-то состояли в отношениях. Когда оно покидало — это было горько, но это не значило, что ты виноват. Ты просто переставал дружить с этим существом.

Синдеева: И ты так же это чувствуешь? Это так происходит?

Полозкова: А как только оно переехало в человека в эпоху Возрождения, и он стал начальником всего, и из него все исходит, начались чудовищные творческие депрессии, кризисы, муки, потому что человек думает, что он сам это регулирует, что он сам способен это как-то подкрутить, сделать, что он сам что-то не так делает, из-за чего это больше не посещает. Важно, конечно, никогда не останавливаться в этой практике. Я знаю невероятно талантливых людей, которые просто перестали расти творчески, потому что они в себе это как-то прикрутили, их поглотила совершенно другая ситуация.

Синдеева: Вот это мне всегда очень интересно понять. Есть такое расхожее мнение, что свой талант, гений можно предать, продать.

Полозкова: Можно затоптать просто. Можно перестать в него верить: наверное, я ничего же не меняю, в конце концов — зачем мне это все? И я знаю людей, которые это остановили в себе. Это можно остановить технически, как можно многие физические процессы остановить  каким-то вмешательством в себя. И это ужасная история. Я знаю людей, которых победили демоны, которые перестали бороться с тем, что им мешает.

Синдеева: Демоны — это то, что внутри? Это без эзотерики такой.

Полозкова: Не без эзотерики. Но просто они боролись-боролись и с помощью, например, производства текстов это все побеждали: собственные ужасы, фобии, детские травмы, острые какие-то истории, которые с ними происходят. Потом они прекратили бороться и начали спиваться. Это другое. Это история про следствие, а не про причину. Причина в том, что они перестали бороться.Мне все время задают вопрос: вы же должны быть несчастной, голодной, мучиться от безответной любви, вырывать волосы и все вот это вот. В жизни таких людей, которые устроены таким образом, о котором мы говорим, есть только одна цель — стоять в этом потоке. А если ты выходишь из этого потока, то уже неважно: женат ты, не женат, все в порядке у тебя с детьми или не в порядке, реализован ли ты в каких-то других своих ремеслах или нет. Ты очень несчастен в любом случае. Даже если ты в огромном доме живешь с видом на океан и больше тебе ничего не нужно.

Люди, которые прекращают писать, они никогда не бывают счастливы в чем-то другом, к сожалению. И я искала, изучала эту тему, мне хотелось найти какой-то пример, когда человек перестал и производил впечатление все равно какого-то удачливого и состоявшегося — это вообще никак, а наоборот. Даже если у тебя какие-то трагедии в жизни, муки и истории. Например, если дневники Цветаевой почитать 1918-1919 года: в аду, в войне, с детьми, с которыми непонятно что делать — она в абсолютном находится эйфорическом состоянии, потому что она пишет непрерывно, ей не хватает рук, она несколько стихотворений на одном листе пытается уместить, и у человека все в порядке, он в потоке находится, и с ним все происходит правильно.

Синдеева: То есть вам, оказывается, легче, чем всем остальным. А все равно бывают моменты, когда не пишется. Это от чего? Есть некая объективная эмоция, которую ты поймал или просто то-то там убежало?

Полозкова: У меня есть опыт диалога довольно важного в моей жизни с таким человеком как Олег Кулик, которого я очень люблю. И мы как-то беседовали с ним, беседа касалась астрономии. И он мне сказал: «Ты — Рыба, тебе надо следить за тем, чтобы плыть в чистой воде». Как только она начинает становиться мутной, и объективно я делаю что-то, что очень затрудняет мне видимость и прозрачность моей жизни, мне не пишется. И это ужасно мучительное состояние, когда ты наобещал больше того, что ты можешь сделать, когда тебе не хватает духу поговорить с человеком, который начинает нарушать твое личное пространство, когда у тебя непроговоренные какие-то вещи с твоими родителями, с твоей семьей — все, у тебя забивает наглухо тот важный, очень небольшой и тонкий канал, который к тебе как-то присоединяется.

Синдеева: А когда вдруг ты поняла, что ты — поэт. Когда это стало понятно для тебя, для семьи? Не просто стишки пишет девочка.

Полозкова: Стишки, как ни смешно, я пишу всю свою жизнь, так или иначе. Есть доказательства этого моего примерно пятилетнего возраста.

Синдеева: Это вот какой?

Полозкова: Это мама еще записывала за мной. Это очень смешно. Потом я научилась писать сама, и это тоже все осталось, как ни странно.

Синдеева: Мама?

Полозкова: Да, я приходила и она говорила: «Так, дочь, пиши». «Я придумала вот что, вот что мы сейчас запишем». Я испытываю лютейшую до сих пор неловкость, особенно, когда ты понимаешь, что мир твой делится на две половины: в одной из них ты — автор трех книжек, человек, который «Известия Hall», например, может собрать — и 2 тысячи человек придет по билетам тебя послушать и т.д. А в другой, например, когда какая-нибудь тетечка, заполняющая анкеты в посольстве, или какой-нибудь муниципальный работник спрашивает, чем ты занимаешься. И ты, покрываясь краской стыда, говоришь: «Я книжки пишу». Что может быть жальче. Ты очень неприменим в этой истории.

Я люблю историю про своего мужа, который музыкант, и он пришел заполнять на визу анкету латвийскую. «Ну должность пишите вашу». И он залип над этой графой и говорит: «Я не знаю, что написать». «Ну чем вы занимаетесь?». Он говорит: «Я — музыкант». «Ну пишите: безработный». Вот мы оба безработные с моим мужем в этой системе большой координат. И это никуда не девается даже с тем, что ты кажешься себе реализованным.

Синдеева: Раз уж вдруг поговорили про это, я позже хотела задать тебе этот вопрос: а на что живут поэты и музыканты сейчас? Это выпуск книг, это концерты?

Полозкова: Это все вместе. Я вообще очень Бога благодарю. У нас как-то правильно все сложилось, что мы, например, уже когда я была глубоко беременная, на 6-7 месяце, мы устроили гастроли, которые были вопреки всем ожиданиям лучшими за всю нашу историю, проехали 15 городов от Одессы до Омска, везде собирали полные залы. И так получилось, что мы себе собрали денег…

Синдеева: Это был проект: «Вера Полозкова…»

Полозкова: Это был «Города и числа» — программа, которую мы придумали и сделали с двумя дорогими моему сердцу музыкантами, один из которых живет в Париже, другой — человек, за которым я замужем. И это дало нам возможность сейчас посидеть немножко с ребенком и никуда особенно не разрываться.

Синдеева: В связи с этим. Новая реальность. Поэты и музыканты становятся популярными благодаря интернету, сети. И твои первые успехи, которые мы наблюдали, они выросли…

Полозкова: Они связаны с ЖЖ.

Синдеева: Конечно. Наверное, ты была одним из первых ярких примеров, когда популярность не после выпуска книг пришла, не после приходов на известные телеканалы в большие студии или трансляции стихов по радио.

Полозкова: Это дало возможность говорить, что я — шарлатан очень долго, потому что понятно, откуда они все берутся: из этой сети.

Синдеева: То есть, все — шарлатаны, такое было, ты это чувствовала?

Полозкова: Сетература — даже было такое словцо, такой термин изобретен. Про то, что это не совсем литература, а бложики.

Синдеева: Ты публикуешь в своем фейсбуке стихотворение, оно собирает сотни лайков, репостов. А к зарабатыванию: как раньше было — ты держишь, ничего не показываешь, ты выпускаешь альбом или книжку  И, соответственно, потом ты получаешь процент от продаж . Как сейчас это устроено?

Полозкова: Мы любим шутить с любимым моим человеком, который является мои директором, Леной, о том, что если бы все, что с нами происходит, происходило бы за границей, мы бы, конечно, жили каждая в своем особнячке. Но мне кажется, что касается русских реалий — это невозможно себе представить. Авторские права — это такая фикция на этой территории. Никто их не защищает, всем смешно, когда ты реально пытаешься к этому апеллировать как к единственному источнику своего существования: ребята, пожалуйста, не воруйте у меня ничего. Я научилась, чтобы не портить себе кровь этим бесконечно, потому что выходят спектакли на мои тексты, о которых я узнаю сильно постфактум, люди пишут песни и исполняют — и спокойно себя с этим чувствуют. Сейчас мы собираемся судиться с человеком, который ведет сайт от моего имени и рекламу на нем продает, и кружечки с моим изображением продает, и хорошо живет, я подозреваю, прям прекрасно ему. Все это для меня, которая боится картинку повесить без указаний авторства любую — все это тяжелый шок.

Синдеева: На самом деле очень сильно все изменилось. И, условно, 5-10 лет назад, наверное, я бы тебя в этой части очень сильно поддержала. Но мне кажется, что этот институт авторства в том классическом понимании, которое мы видим, он ушел, конечно, с появлением этой всемирной паутинки это невозможно. И творческие люди — поэты, музыканты, писатели — должны искать другие способы. Это же популяризирует тебя — тебя приглашают на концерт. Это невозможно сохранить.

Полозкова: Это две стороны одного и того же явления. С одной стороны, если тебя не перепощивают, не дописывают за тебя твои тексты вконтакте, например, что вообще добивает меня совершенно.

Синдеева: Бывают удачные?

Полозкова: Мне тяжело судить. Но это лютое испытание, конечно, для человека, который как-то трепетно относится к текстам. Переставляют запятые, слова, переделывают, вставляют чужие имена. Я спокойно отношусь, когда встречаю свой текст, подписанный чужой фамилией. Это нормально.

Синдеева: Это нормально?

Полозкова: Ну а что поделать? Мы в таком живем пространстве. Но когда я встречаю собственный покореженный текст, подписанный моим именем или чужой плохой, которых вообще теперь стало… мы же живем в мире фейковых цитат: все плохое, грубое, странное, что подписано Оскаром Уайльдом или Сэлинджер, или что-то, что немедленно становится цитатой, которую все тиражируют. Вот когда мне пересылают какой-нибудь мой текст якобы, текст, подписанный моей фамилией, а там — вот тут со мной случается тяжелый час моей жизни.

Синдеева: Как тебе мамой-то?

Полозкова: Это очень интересно. Я думала, что все сложнее. Мне нравится.

Синдеева: Это же в голове. Все сложности мам обычно в голове. И это — как ты к этому отнесешься с самого первого дня.

Полозкова: Это, пожалуй, одно из самых удивительных открытий, которое меня ожидало. Когда говорят: «С детьми трудно», то это не дети представляют проблему. Это ты представляешь все твои непроработанные истории с родителями, все твои зажимы, комплексы, какие-то непроговоренные вещи. Вот это представляет проблему. А с ними-то все в порядке. Они стерильные на свет происходят.

Синдеева: Давай о Федоре какое-нибудь стихотворение читай.

Полозкова: Есть колыбельная. Я, к сожалению, ее не помню наизусть.

Полозкова: Засыпай, мой сын, и скорее плыви, плыви

Словно в маленькой джонке из золотой травы

Вдоль коричневой Ганги в синий фонтан Треви

Принеси людям весть с холодной изнанки смерти,

С видимого края любви.

Засыпай, моя радость, и убегай, теки

Словно лунное масло, в долины и родники,

В голубые лиманы, на дальние маяки

Погружая в питерские сугробы, в пески Гокарны

Сразу обе руки.

Засыпай легко, мое сердце, и мчи, и мчи

Сквозь базары Стамбула, их свечи и калачи,

Суматоху вокзалов в Маргао и Урумчи, —

Прокричи всем, давайте праздновать, я вернулся,

Бриджабаси и москвичи.

Синдеева: А ты ему читаешь?

Полозкова: Я ему пою пока. Я думаю, что ему тяжеловато будет — какие-то периоды речи. Я ему просто что-нибудь пою. Мы, кстати, даже внезапно песню написали. Три года вместе жили, ничего не писали, будучи приспособленными не для этого людьми, а тут, поскольку много времени проводим вместе, решили написать песню внезапно.

Синдеева: Скажи, пожалуйста, как раз союз семейный двух творческих людей — это же такая сложная достаточно конструкция.

Полозкова: Мне страшно повезло. Как говорит уважаемый мной индийский гуру, у него есть объяснение всем хорошим вещам в твоей жизни, он говорит: «It’s because a good carma of previous life». Вот Саша — точно because a good carma of previous life. Потому что, несмотря на то, что он — творческий человек, ему свойственны все муки. Сегодня: «Я навсегда прекращаю заниматься музыкой, я больше не музыкант, я ставлю бас-гитару в угол, это больше невозможно, это никому не нужно». А завтра: «Мне позвонил мой друг со студии, мы поедем и запишем бас к самому великому треку в истории». Это все происходит на моих глазах, это радует меня бесконечно, потому что это вечная история, как и у меня. Он просто правильный очень человек, он внутри очень отстроен верно. Он на Севере родился — там плохие скользкие неприятные люди не выживают, как мне рассказывали. Поэтому у него какая-то такая очень правильная структура внутри.

Синдеева: А когда ты или он сочиняете что-то новое, вы являетесь  друг для друга теми, кто бежит?

Полозкова: Конечно. Притом, что это часто это вещи, которые трудно…мы не эксперты, я не могу понять — здорово ли, правда ли это тяжелейший труд — музыка, которую они иногда пишут. Он любит это все. Но я могу покивать и сказать: «Ребята, я в вас верю, вы — будущие Nickelback на этой сцене». Так же, как и Сашуля, он не будет проводить никакой семантический анализ текста, и выбранные выразительные средства не будет анализировать. Но он просто скажет, захватило у него дух или нет. Мне большего не надо будет, я все увижу сразу. И было несколько раз, когда прям я смотрела и думала: наверное, получилось.

Синдеева: А было, когда не получилось? Был момент, когда ты вдруг почувствовала?

Полозкова: Про него есть несколько текстов, что вообще смешно. Мы же их читаем тоже на сцене. Не все знают, что они про него.

Синд