Лекции
Кино
TED BBC
Face control XVIII века: как якобиты узнавали своих сторонников по одежде и рукопожатиям
Читать
15:00
0 2211

Face control XVIII века: как якобиты узнавали своих сторонников по одежде и рукопожатиям

— ПостНаука на Дожде

Историк государства и права Мария-Валерия Моррис рассказала о предшественниках политических клубов, дресс-коде и роли женщин в якобитских восстаниях.

Поскольку якобитское движение было мультиэтничным и мультиконфессиональным, было совершенно понятно, что ему необходим какой-то общий знаменатель, который позволит создать чувство комьюнити ― то, что все эти разные люди не только преследуют общие цели, но и осмысляют себя как некую общность. К тому же людям свойственно как-то пытаться себя определить. Но поскольку за принадлежность именно к якобитской общности, к якобитской субкультуре можно было вполне лишиться головы, а после 1746 года, когда репрессии стали массовыми и жесткими, за примерами далеко ходить не приходилось.

К вопросу о лишении головы можно вспомнить прекрасный эпизод казни Саймона Фрейзера по прозвищу Старый Лис. Это был одиозный персонаж, который очень любил менять стороны и даже в последний момент попытался это сделать, но не успел, потому что все уже все поняли. Посмотреть на его казнь собралось безумное количество народу, все набились на построенные специально для этого деревянные подмостки. Подмостки просели, и сколько-то человек задавило насмерть. И казнимый так смеялся, что голова отлетела с улыбкой на устах. То есть самый быстрый кармический бумеранг в обе стороны.

Но чтобы не повторить судьбу Саймона Фрейзера, по возможности коды, с помощью которых люди обозначали себя как якобитов в расчете на то, что другие свои, посвященные, их узнают, были направлены на то, чтобы в принципе эту принадлежность не только обозначить, но вместе с тем и скрыть. При этом скрыть по двум направлениям: скрыть само действие, сам факт своих убеждений и того, что они совершают, и анонимизировать себя как действующего, то есть скрыть действующего. Здесь мы можем отослать к концепции Скотта об оружии слабых и символическом сопротивлении. Сейчас мы увидим, что в якобитской атрибутике, в якобитской материальной субкультуре, хотя не только материальной, все это сработало как по нотам.

Прежде всего следует отметить определенный маркированный локус. Чтобы обмениваться идеями, чтобы взаимодействовать с единомышленниками, чтобы затевать заговоры, перевороты и гражданские войны, нужно как минимум с кем-то встречаться, особенно если вы живете в XVIII веке и интернет не можете себе даже вообразить. Конечно, существовали частные, закрытые клубы. В некоторые из них можно было попасть только по личному приглашению, и там был довольно серьезный фейсконтроль. Потому что если предположить, что в этом клубе действительно нет лазутчиков, предателей и двойных агентов, то здесь в принципе можно сделать все что угодно, в своем частном пространстве вы в полной безопасности. Члены таких микросообществ узнавали друг друга по деталям одежды, по особым рукопожатиям. Знаменитая история по масонское рукопожатие не очень масонская, она все-таки постарше. Следует сказать, что якобиты были связаны с масонством шотландского обряда, но как-то особо это в политическом смысле никогда роли не играло, скорее это модная атрибутика.

Но существовали еще и достаточно открытые клубы, куда можно было прийти не то чтобы с улицы, но достаточно свободно. Некоторые из них, судя по всему, настолько не воспринимались всерьез даже властями, что в некоторых газетах даже подавались объявления, что встреча тайного якобитского клуба будет там-то и там-то, приходите, рады всем.

В непубличный локус, где действительно обсуждались какие-то дела, было зайти гораздо сложнее, потому что если в кофейню или вегетарианское полуоткрытое место можно заглянуть случайно или хотя бы сделать вид, что ты заглянул туда случайно, то, если вы находитесь в одной комнате под покровом ночи с задернутыми шторами с заговорщиками высокого ранга, формулой «шел, упал, очнулся ― гипс» это вряд ли можно объяснить.

А кофейни как предшественники феномена английского политического клуба и вообще места профессионального брожения инакомыслия и обмена идеями появились еще во времена правления последних Стюартов ― это 1670 год. Примерно тогда появляются первые попытки эти кофейни запретить. И из того, что пытаются что-то запретить, можно сделать вывод, что, во-первых, оно было, во-вторых, оно было распространено достаточно широко, а в-третьих, оно успело изрядно надоесть власти. Естественно, после того как династия сменилась, кофейни стали прибежищем в основном якобитов. То есть alignment их так поменялся. И они тоже были разные. Были те, куда можно было прийти без приглашения, не нужно было быть своим. Были те, которые держали именно люди, имевшие боевой опыт, бывшие военные, которые по состоянию здоровья уже не могли принимать участия в каких-то боевых действиях, но своих симпатий они не скрывали. И как раз такие кофейни чаще всего превращались в реальные перевалочные пункты, укрытие для тех, кому могла грозить серьезная опасность, и там люди занимались делом.

Но даже там, где люди делом особо не занимались, существовало пространство своеобразного обмена идеями. Основная фишка английской и шотландской кофейни в том, что там лежат газеты и листовки. Пока вы пьете кофе или шоколад и ругаетесь с ближним своим, вы можете все это читать и просматривать. Именно поэтому всю печатную продукцию, которая попадала в кофейни, старались цензурировать, потому что это была питательная среда для бульона мыслей и прокламаций.

Но следует отметить, что в массовом дискурсе за рамки обычных уличных стычек взаимодействие вигских и якобитских клубов, вигских и якобитских кофеен никогда не выходило. Хотя есть замечательная карикатура 1720-х годов, прелестный диптих: на одном сидят приличные люди, пьют кофе, а порядочная барышня им там все разносит на подносе, на другом кто-то произнес слово «якобиты» и поднял газету и началась массовая драка — летят перья, летят чашки, дама в полуобнаженном виде прячется под барную стойку. В общем, безобразие, ужас, нельзя так себя вести, мы цивилизованные люди — такой посыл.

Что касается не маркированных локусов, а предметного кода, то, конечно же, это одежда. Якобиты первыми придумали зафорсить, как бы сейчас сказали, нарочито шотландскую стилистику ― настолько шотландскую, насколько там отродясь в принципе не было. И на самом деле эту мысль подал в 1715 году еще граф Мар: когда к нему придут гэльские добровольцы с гор, которые одеты кто во что горазд и выглядят недостаточно гэльски, недостаточно шотландски, нужно навести их предводителей на мысль единообразно одеть их в клетчатые trews — узкие штаны (они немного похожи на шоссы), ― пледы и каждому выделить свои унифицированные рисунки на щитах и свою клетку пледов, чтобы можно было отличать, кто чей. То есть прежде это как-то особо никого не волновало.

Но попытка Мара ввести квадратно-гнездовой дресс-код успехом не увенчалась. Увенчалась она успехом уже в 1745–1746 годах, когда на волне романтической истории про шотландского принца, возвращающегося в отчий дом, нарочитая шотландскость и клетчатое действительно стали дресс-кодом униформы, которая на самом деле не ассоциируется с реальными гойделами, шотландскими горцами, потому что они так не выглядели. Клетчатый плед появляется в 1594 году — первый внятный письменный источник, но повсеместно это не было распространено. Никто на этом внимания как на какой-то знаковой черте не заострял. А тут все, причем с наибольшим энтузиазмом как раз английские добровольцы, в это одевались.

И есть дивная заметка в одном дневниковом источнике, как якобиты пришли брать английский город. Под ворота английского города подошел молодой человек — красивый горный шотландец, весь клетчатый: килт, плед и все, что положено, — перья в берете. Присмотревшись, убедились, что этот прекрасный кельтский диковатый эмиссар ― это местный эсквайр, который просто модно оделся, когда примкнул к повстанцам, и все его уже воспринимали как горца.

Все пошло настолько хорошо, что после 1746 года национальную одежду запретили, потому что возникли стойкие ассоциации. Кроме одного случая, когда можно было записаться рекрутом в британскую армию и получить право все это снова носить. И таким образом просто перетягивали новое поколение, остаточных пассионариев на себя, и это увенчалось успехом. Конечно, это можно было носить даже после запрета женщинам, потому что женский бунт: когда мужчины могут лишиться головы, на женщин в патриархальном обществе смотрят плюс-минус снизу вверх, им позволяется то, что не позволяется мужчинам, — клетчатые одежды, веера с портретом изгнанного короля или принца-регента.

Еще существовали различные коммеморативные предметы. Например, целый пласт якобитских бокалов разных типов. По законам тогдашнего времени каждая формальная трапеза должна начинаться с тоста за действующего короля. Если вы нормальный якобит, вы не можете не выпить за короля за морем. Если вы хотите при этом жить, вы пытаетесь как-то зашифровать это действие. Во-первых, вы можете пить из специального бокала, где выбита королевская монограмма или семантически нагруженный узор вроде белой розы Йорков, или бабочки, или пчелы, потому что трудолюбивая пчела трудолюбива, она не балбесничает, она занимается делом и готовит восстание. Бабочка преобразится, восстание преобразится в реформацию, она полетит. Кстати, есть очень грустный образец, уже поздний. Это 1750-е годы, если я не ошибаюсь, когда вместо бабочки на бокале была выгравирована муха, летящая в паутину к пауку, с девизом «Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними». Заказчик бокала, видимо, уже немного что-то понял и с толкиновской мрачностью феанорингов решил это отметить, но при этом от практики коммеморативных тостов он не отступил.

Сами тосты и всевозможные эвфемизмы тоже могли употребляться. Рождественские гимны можно было и петь, и выбивать на бокалах, потому что часть гимнов считались написанными не в честь Рождества Христова, а в честь рождения принца-регента. К тому же каламбуры angelorum — anglorum были достаточно прозрачны для носителя традиции. Можно было цитировать «Энеиду», потому что как потомки Энея вернулись к себе домой, так и Стюарты вернутся.

Можно было пользоваться специальными предметами. Например, в музее на острове Скай есть поднос, на котором нарисована абстрактная мазня странных цветов. Если в этот поднос воткнуть на специальный штырек отражающий зеркальный цилиндр, то за счет искажения перспективы эта мазня сложится в цилиндре в отражение портрета принца-регента. Причем люди как могли подновляли и дополняли это. Например, есть бокал, где принц-регент нарисован в нормальной европейской одежде, и владельцу это не понравилось. Он как мог сам грубо процарапал клетчатую штриховку, чтобы было клетчато, по-шотландски, как положено.

Были табакерки, маркированные ювелирные украшения, перстни в память о казненных. И к перстням в память о казненных была демонстрация того, насколько скромнее были те предметные коды, которые были призваны скрыть именно действующего, потому что действие настолько серьезно, что его как бы и не скроешь. Можно притвориться, что случайно взялся за бокал, не рассмотрев, или случайно пронес его над плошкой с водой, чтобы тем самым как бы добавить к тосту слова «за морем», или случайно произнес какой-то сложный эвфемизм, а «Энеиду» вообще все образованные люди на тот момент читают нормально и цитируют. Но если ты случайно оказался членом Тобосского ордена, который напрямую занимается подготовкой вооруженного восстания с континента, притвориться нельзя. Поэтому лучше по возможности как-то скрыться и спрятаться самому. Опознавательные кольца Тобосского ордена — это достаточно скромные колечки с зеленой эмалью и выбитой надписью: “To a fair meeting of the green”. Это аллюзия отчасти на фольклорный рай моряков или на зеленые пажити в Царствии Божием. В общем, до лучших времен за все хорошее против всего плохого.

И опознавательные знаки серьезных ребят намного более скромные, чем вся эта пышная якобитская атрибутика, которую сейчас можно с легкостью найти в музеях и частных собраниях. А какие-то серьезные штуки уже нельзя. Например, подземный ход, по которому из якобитской кофейни «Дерево какао» уходили и пряталась те, кому реально было от чего прятаться, откопали случайно только в 1932 году.

Пару слов в заключение я скажу про роль женщин в дискурсе, направленном на сокрытие действующего, чего-то серьезного, того, что касалось членства в Тобосском ордене и командования войсками в 1745–1746 годах. Можно вспомнить Джин Камерон, сестру вождя клана Камеронов, которая все это встормошила настолько, что ее брату пришлось присоединяться. И Агнес Макферсон, которая ради того, чтобы нормально выступать за якобитов, поссорилась с мужем. Они много раз друг друга арестовывали (правда, не убивали, потому что любовь все-таки), пока это все не надоело и их просто не стали разводить оба командования по разные стороны фронта. Потому что все это начинало напоминать уже не войну, а разборку о том, кто посуду не вымыл. И если в серьезных вещах женщин было примерно столько же, сколько и мужчин, то, конечно, в этом декоративном дискурсе они преобладали. Потому что опять же женский бунт по Скотту.

И когда часто пытаются ― по крайней мере, до Циммермана ― доказывать, что именно обилие материальной культуры ― это следствие того, что якобитская угроза не воспринималась властями всерьез, это абсолютно неверная предпосылка. Потому что всерьез не воспринимались конкретно те люди, которые пользовались этой атрибутикой. А вот другой атрибутики, которой пользовались люди, которых воспринимают всерьез, было как раз довольно мало, и даже сейчас те собрания предметов, которые у нас есть, оставляют желать лучшего.

Фото: Jacobites, 1745 / wikimedia

Читать
Комментарии (0)
Другие выпуски
Популярное
«Центр "Э" приходит на наши концерты, что-то снимает»: живой концерт одной из самых популярных панк-групп России «Порнофильмы»